Верещагин Олег

29 декабря 2016, 12:16
0
173

БУРЕВЕСТНИКА БУРЯ НЕ ПУГАЕТ

 

Опубликовано в № 7 за 2014 год

 

 

  

 

   Выкосит Смерть их, как будто траву -

 

   И отступит, косой звеня...

 

   Как я тогда те дни проживу,

 

   Что купили они для меня?!

 

Дж.Р.Киплинг. Вопрос.

 

 

 

В основе этого рассказа лежат реальные события,

 

начавшиеся летом 1941 года на Нормандских Островах.

 

ОСТРОВ ДЖЕРСИ

 

ИЮНЬ 1941 ГОДА

 

   Громко, уверенно стуча ботинками по стальным плитам моста, немецкий патруль прошёл над тихими чёрными водами речушки, неслышно крутившимися около коряжин, слоновьими хоботами или щупальцами осьминогов выгибающимися над берегом. Немцев было четверо - двое шли по левой стороне моста, двое - чуть позади - по правой; карабины на левом плече стволами вверх. Пистолет-пулемёт Эрма (1.) был только у шедшего впереди лейтенанта - он нёс оружие в правой руке готовым к стрельбе, почти мечтая про себя, чтобы англичане напали. На фронте он был уже почти год - и весь этот год нёс караульную службу: то на побережье Франции, то здесь, на Нормандских островах, практически без боя захваченных десантом Вермахта...

 

  

 

   1.Имеется в виду малоизвестный пистолет-пулемёт ЕМР фирмы "Эрма", который имелся в Вермахте в довольно больших количествах.

 

  

 

   - Лодка, господин лейтенант, - сказал шедший сзади стрелок, и лейтенант различил у небольшого причала покачивающуюся чёрную тень.

 

   - Вижу, - досадливо буркнул он, рассердившись на себя за то, что, замечтавшись, перестал следить за обстановкой. - Посвети.

 

   Стрелок левой рукой навёл на лодку мощный белый луч полицейского фонаря. Обычная плоскодонка, вёсла - вдоль бортов, на носу была свалена груда тряпья, из-под которой торчала толстая верёвка или кусок каната, удерживавший лодку у причала.

 

   - Пустая, - разочарованно сказал один из стрелков. Тот, который светил, спросил, посмеиваясь:

 

   - А ты думал, она будет набита окороками и бутылками "бордо"? Хватит и того свитера, что ты отослал домой.

 

   - Настоящее джерси, - с удовольствием отозвался жаловавшийся на пустоту в лодке. - Великое дело - война, фюрер был прав.

 

   - Зиг хайль! - заорали наполовину в шутку двое других солдат, и все четверо, включая лейтенанта, расхохотались, уже продолжая путь. Фонарь мигнул и погас. Слышно было, как немцы с шумом спустились с моста.

 

   Лодка вдруг закачалась совершенно не в лад с течением, канат, связывавший её с причалом, дёрнулся и... превратился в руку с натянутым на пальцы рукавом свитера. Рука мягко оттолкнулась от досок, и этого лёгкого движения вполне было достаточно, чтобы лодку подхватило течение - и внесло под ветки ив, местами смыкавшиеся над узкой речушкой.

 

   Барахло - просмолённый парусный шёлк, которым затягивают грузы, если хотят уберечь их от дождя и сырости вообще - сползло на корму, и двое подростков, хватая воздух ртами наполовину от удушья, наполовину от прошедшего страха, сели на дне около передней банки, держась руками за борта и глядя друг на друга широко открытыми глазами, из которых медленно уходил испуг.

 

   - Я дддддумал, он ннас пппппп... прошьёт, - запинаясь и вздрагивая от нервного перенапряжения, сказал тот, что удерживал лодку - плечистый, крепкий парнишка лет пятнадцати на вид, но на самом деле, наверное, младше. Розовощёкое лицо (решительное, несмотря на испуг в голосе), синие глаза, чуть вздёрнутый нос, крепкие рабочие ладони - всё это выдавало сына рыбака, с малолетства привычного ко всякому труду, уверенного в себе и обстоятельного. Происхождение подтверждала и его одежда - грубый серо-зелёный свитер с широким воротом и растянутыми рукавами, подшитые кожей вельветовые штаны и высокие рыбачьи ботфорты, голенища которых сейчас были спущены ниже колен.

 

   Второй мальчишка выглядел младше - хотя, скорей всего, они были ровесниками. И лицо его, и одежда выдавали однозначно принадлежность, как говорится, "к более высоким слоям общества". Хорошо сложенный, с очень правильными - типично английскими - чертами лица и коротко подстриженными каштановыми волосами, сохранившими пробор даже сейчас (что наводило на мысли о тайком употреблённом бриолине) - он выглядел спокойней своего товарища и был одет в скаутскую куртку, плотные шорты, гетры и туристские ботинки на толстой подошве.

 

   - Гребём? - спросил он, положив небольшие ладони на рукоять весла тем не менее привычным жестом.

 

   - Пусть несёт, мастер Арнольд, - ответил его спутник, обхватывая коленки руками. - Сейчас лучше не шуметь, даже вёслами. Уже недалеко.

 

   Они устроились плечом к плечу на дне лодки и какое-то время сидели, слушая, как булькает вода и шуршат по бортам гибкие ветви ив.

 

   - Ты очень испугался? - спросил наконец тихо Арнольд, когда они проплыли в молчании минут пять.

 

   - Я чуть в штаны не навалил, - ответил его спутник и шмыгнул носом. - Не знаю, чего я больше перетрусил - что они начнут стрелять, или что спустятся, обыщут лодку и найдут, чего мы везём.

 

   - По крайней мере, одного бы я уложил точно, - решительно сказал Арнольд, достав из-под куртки большой "веблей-скотт" (1.).

 

  

 

   1.Имеется в виду малоизвестный у нас, но довольно широко распространённый в Англии того времени 9-миллиметровый восьмизарядный полуавтоматический пистолет.

 

  

 

   - Ага, а потом они бы шлёпнули нас. Эти крауты (1.) ни с кем не церемонятся. Им нужно одно - чтобы все мы тихо сидели.

 

  

 

   1."Капустоеды", одно из жаргонных названий немцев в англосаксонской среде.

 

  

 

   - Ну, от меня они этого точно никогда не дождутся, Джим, - непреклонно отозвался Арнольд. - Я всё равно буду драться, как бы не обернулись дела, старик. Или ты думаешь иначе?

 

   - Если бы я думал не так, чёрта ли я бы сидел тут с тобой, - ответил рыбацкий мальчишка. - Только вот зря мы болтаем на воде - звук далеко разносит... Смотри! - почти крикнул он тут же в противоречие своим же словам.

 

   Арнольд обернулся. Расстояние ночью определять трудно, но по левому берегу мигал красный огонёк - раз... пауза... два, три, четыре... пауза...

 

   - Гребём, - решительно сказал Арнольд, плюхаясь на банку и бесшумно, ловко опуская весло в воду. Джим подхватил второе, и лодка, развернувшись поперёк течения, тихо пошла к берегу. Мальчишки гребли ровно, дружно и умело - видно было, что им это дело не впервой.

 

   До берега оказалось недалеко - и почти сразу стало видно, что странный свет исходит от фонаря, закутанного в красный шарф. Его держала в руке около бедра высокая девчонка, одетая в рабочий комбинезон поверх плотной рубашки и резиновые сапоги - она стояла в воде у берега и улыбалась.

 

   - А мы вас ждём, ждём, - сказала она, протягивая руку, чтобы принять конец, но Джим, буркнув что-то о девицах, лезущих не в своё дело, выскочил на берег и ловко закрепил лодку за коряжину выбленочным узлом. Арнольд, подняв со дна длинный матерчатый свёрток, примерился и перескочил на берег следом. - Привезли? - ничуть не обижаясь, спросила встречающая.

 

   - Угу, - буркнул Арнольд. Очевидно, он разделял мнение Джима о девчонках, лишь оказался более вежливым. - Держи, Джим.

 

   Развернув ткань, он с усилием достал за стволы две винтовки - немецкий карабин Маузера и обычную армейскую винтовку Ли-Энфильд.

 

   - Всё? - спросила девчонка, погасив фонарь. Арнольд кивнул и поинтересовался деловито:

 

   - Все собрались?

 

   - Да, ждём, - ответила та. Арнольд задержал дыхание, потом - решительно сказал:

 

   - Хорошо. Идём.

 

* * *

 

   В лодочном сарае было полно развешанных сетей, сваленных в груду стеклянных шаров-поплавков, в которых свет керосиновой лампы зажигал глубокие тяжёлые искры. Две большие лодки, стоявшие на стапелях, образовывали что-то вроде закутка, дополнительно отгороженного кусками парусины. На сером фоне таинственно двигались тени, слышался неясный разговор, постукиванье.

 

   Арнольд, Джим и Джудит - встречавшая их девчонка - вошли в сарай, плотно притворив за собой крепко сбитую дверь. Тут же ломающийся голос спросил откуда-то из-за груды поплавков:

 

   - Кто?

 

   - Капусту люблю... - начал Арнольд, и вставший из-за стеклянных шаров мальчишка с охотничьим ружьём весело закончил:

 

   - ...только тушёную (1.). Ого, что принесли! Дайте посмотреть, а?

 

  

 

   1.Смысл пароля становится ясен опять же если вспомнить прозвище немцев "крауты".

 

  

 

   - Успеешь, посмотришь, - проворчал Джим. - Пошли на место.

 

   Часовой тряхнул головой. Это было такое же воплощение английского типа "сын лесничего", как Джим - "сын рыбака". Грубая охотничья куртка со вшивным широким ремнём, лёгкие парусиновые штаны, до половины зашнурованные кеды и сильно загорелое лицо с весёлыми синими глазами - мальчишка был симпатичным и явно с открытым характером.

 

   - Ну пошли, - охотно согласился он, оставляя пост...

 

   ...В выгородке за лодками сидели на ящиках из-под мыла ещё четверо подростков. На полу стоял ручной пулемёт Феркауэра-Хилла, к ящикам были прислонены ещё два Ли-Энфильда, а на них россыпью лежали патроны разных калибров, три ручные гранаты Милса N36, громоздкий флотский пистолет-пулемёт "ланчестер" и большущий револьвер Веблей, словно сошедший с картинки к приключенческому роману. Тут же видны были книжки-брошюры, выпущенные в начале войны Министерством Обороны - "Искусство ведения партизанской войны", "Как пользоваться взрывчатыми материалами", "Учебник для руководителя партизанской войны".

 

   - Явились наконец, - сказал стройный, огненно-рыжий парнишка примерно лет пятнадцати, одетый в свитер (но не такой, как у Джима, а из тонкой белой шерсти, с рисунком-орнаментом), шорты, гетры и ботинки. Кроме него, тут были беловолосый крепыш в полной скаутской форме, но без галстука и знаков различия; бедно одетый веснушчатый мальчишка - младше остальных, ему на вид было не больше тринадцати - во взрослой кепке из потёртого твида; такая же рыжая, как парень в свитере, девчонка - одних с ним лет и похожая чертами лица, но с длинными, тщательно ухоженными волосами.

 

   Часового звали Люк, он и в самом деле был сыном егеря из поместья Огр. Рыжие парень и девушка - Хью и Хиззел - были детьми владельца поместья, капитана Фрейзера, который находился в Англии, куда благополучно эвакуировался из Дюнкерка - а вот его жена и дети уехать с казавшихся тихими Нормандских островов уже не успели. Белобрысого скаута звали Диг, и он был иглскаутом распущенного немцами отряда городка Сент-Хелиер, столицы островов. Веснушчатый - Том - был просто-напросто полубродяжкой, редко появлявшимся в своей нищей семье.

 

   Арнольд дружил с Хью - и в момент оккупации гостил у него в поместье. Джим - действительно был сыном рыбака с побережья, Джудит - просто девчонкой с одной из маленьких ферм-арендаторов поместья.

 

   После негромких взаимных приветствий Арнольд и Джим значительно-неспешно поставили винтовки к ящикам, и все, рассевшись удобней, какое-то время смотрели то друг на друга, то на огонёк керосинки. Потом Хью кашлянул, положил ногу на ногу, снова обвёл всех собравшихся взглядом и заговорил:

 

   - Я думаю, что могу начать заседание... возражений нет?.. Вы все знаете, зачем мы здесь собрались, ребята. Крауты захватили нашу землю... они готовят нападение на Остров. Хорошо ещё, что они пока напали, как вам известно из радиопередач, на Советы... Знаете вы и то, что на нашем острове краутам никто не сопротивляется. Если кому-то не ясна их политика - то я объясню. Они не трогают нас, даже полицию сохранили, не закрыли школы, оставили наше гражданское управление - в обмен на лояльность.

 

   - На чего? - тихо спросил Том сидевшего рядом Люка. - Я никакой лояльности им отдавать не буду. Да у меня её и нет...

 

   Хью строго посмотрел на мгновенно присмиревшего мальчишку и продолжал:

 

   - Следует отметить, что, к стыду наших родителей, и вообще всего старшего поколения, немцы добились своей цели. Что нам говорят: "Сопротивляться не имеет смысла, нужно просто переждать, мы ничего не можем противопоставить оккупантам..."... - он помолчал, глядя в пол, потом поднял глаза и решительно сказал: - Лично я считаю, что мы обязаны сопротивляться. Этих сволочей наши всё равно расколотят, и я не желаю, чтобы потом меня называли трусом и предателем. Я англичанин - и я им останусь даже в оккупации... а это уже само по себе подразумевает сопротивление. Все согласны со мной? - дружный, хоть и негромкий шум был ему ответом. - Мы собрали оружие - сколько и какое смогли. И сами собрались здесь, чтобы оформить официально создание нашего партизанского отряда, для которого Диг предложил название распущенного краутами скаутского отряда - "Буревестники". Мы тут все скауты так или иначе... ну, может, Том не скаут, но он же всё равно с нами... и то, что мы скауты, тоже ко многому обязывает... - Хью поднял с пола банку из-под печенья и, поставив её на колени, достал оттуда лист плотной бумаги, исписанный убористыми строчками. - Сейчас я, ребята, зачитаю составленную мною клятву, и потом те, кто захочет, под нею подпишутся - остальные могут уйти... но я думаю, никто не уйдёт, раз уж пришёл сюда. Я читаю.

 

   Он громко перевёл дыхание, помолчал ещё секунду и ровным. Негромким голосом начал:

 

   - Мы, нижеподписавшиеся, создаём на острове Джерси партизанский отряд "Буревестники" с целью борьбы с нацистской оккупацией. Мы клянёмся в том, что:

 

   -не сложим оружия, пока нас не остановит наша гибель или не будет достигнута полная победа над врагом;

 

   -будем уничтожать нацистов везде, где это окажется возможно, всеми средствами, которые доступны нам и не противоречат чести войны;

 

   -не станем сотрудничать с нацистам кроме тех случаев, когда это окажется необходимо для нашего дела;

 

   -невзирая ни на что, останемся англичанами и не поддадимся ни на какие уловки нацистов;

 

   -никто из нас не предаст товарищей и нашего дела даже под страхом смерти.

 

   В случае, если кто-то из нас нарушит хотя бы один из пунктов клятвы, под которой будет поставлена его подпись, ему заочно выносится смертный приговор, который будет приведён в исполнение. Невзирая ни на какие обстоятельства, сопутствовавшие предательству.

 

   Мы будем сражаться за Бога, Короля и страну, в чём подписываемся... число, месяц, год, подписи...

 

   Да поможет нам Бог!" Это всё, - Хью положил бумагу на один из ящиков и поставил на неё сжатый кулак. - Всех, кто согласен, прошу расписаться... кровью.

 

   Процедура заверения клятвы с точки зрения взрослого несомненно была наивной до предела. Но не следует забывать, что для самих участников степень наивности возрастает с уменьшением веры - а все восемь присутствующих верили, что именно так и делаются подобные дела.

 

   - Я только не очень понимаю, как мы будем действовать, - уточнил Арнольд, пососав палец и теперь внимательно рассматривая его. - Я лично ничего в этом не понимаю, так как?

 

   - Ну... обычно партизаны прячутся в лесу и оттуда нападают на врага... - задумчиво ответил Диг. - Я думаю - нам надо так же...

 

   - Нет, это совсем не годится, - Люк замотал головой. - Мы просто не сможем так действовать!

 

   - Но почему? - удивилась Хиззел. - Лес рядом, мы его хорошо знаем...

 

   - Совсем это не годится, - повторил Люк. Его лицо стало упрямо-уверенным. - Лес наш хорош, чтобы играть в индейцев. Площадь у него - двести пятьдесят акров, две мили на милю. Красивый он, и живности полно. Но краутам ничего не стоит его прочесать... - Тои хихикнул. И Люк огрызнулся: - Прочесать - значит, пройти через него цепочкой, как расчёской по волосам, ты, балбес! Мы просто не сможем там партизанить!

 

   - Мы будем там прятать оружие и боеприпасы - Люк найдёт место, - сказал Хью. - А партизанить станет совсем по-другому. Нам придётся жить дома и собираться только для операций - в книжках в этих про такое написано, так часто делали ирландские бандиты. Это всё, что мы можем сделать...

 

* * *

 

   Это был патруль из двух велосипедистов. Закинув карабины за плечи и сдвинув пилотки на затылок, они неспешно катили по тропинке недалеко один от другого, молча - очевидно, наслаждаясь тёплой, солнечной погодой: вороты френчей расстёгнуты, рукава закатаны. Мышасто-серые мундиры немцев отчётливо выделялись на фоне плотной стены кустов и казались предельно чужими на фоне всего окружающего английского пейзажа.

 

   Арнольд и Люк лежали на склоне холма за кустами - в полусотне ярдов от дороги. Немцам оставалось до них ещё около трёхсот ярдов. На первую операцию вызвались, естественно, все, но Хью выбрал именно их двоих, потому что оба подростка были отличными стрелками. Люк, сын егеря, начал стрелять раньше, чем научился читать и писать. Арнольд был завсегдатаем стрелкового клуба в школе и со ста ярдов попадал в игральную карту. Оба мальчика были вооружены Ли-Энфильдами; у Арнольда кроме этого был его пистолет.

 

   Они легли в засаду ещё затемно. Арнольд во всём слушался Люка - тот был гораздо опытней в засадных делах - и не пожалел. Утро было волшебным - с пением птиц и лёгким туманом, стоявшим в низинах. Арнольд практически забыл, зачем они здесь - выспавшись днём, он не хотел спать и лежал, покусывая травинку и наслаждаясь окружающим... пока не появились эти двое.

 

   Вот тогда-то Арнольда и пробила дрожь! Он поспешно схватился за винтовку - Люк нервно зашипел, потому что Арнольд стволом задел ветви куста. Голова внезапно опустела - и в ней, как в барабане, забился сердечный, невероятно учащённый, ритм. Арнольд вспотел, не отрывая глаз от кативших по дороге немцев.

 

   Он знал, что это крауты. Те самые, что бомбили Остров, зверствовали в Европе, были врагами его страны. Но всё это - далёкие понятия, общие слова. Это - где-то там. А здесь - тропинка вдоль живой изгороди, они с Люком... и двое немцев, которые ничего не сделали ему плохого. Которых, чёрт побери, он вообще видел впервые в жизни - но почему-то должен убить! Он - убить. Никогда в жизни никого он не убивал. И вот теперь, теперь, вдруг - с ужасом понял, что ему в самом деле придётся убить человека. Не индейца, не негра, не китайца - человека.

 

   Они с Люком договорились, что будут стрелять, когда передний краут подъедет к приметному камню у обочины. Первый - Люка, второй - его, Арнольда. Мальчик уже видел лицо "своего" - широкое, простоватое, молодое лицо, соломенные волосы, выбившиеся из-под пилотки... Краут жмурился на только-только взошедшее солнце с явным удовольствием. Он был...

 

   ...он был живой.

 

   Почему этого человека надо убить?!

 

   Люк провёл рукавом по затвору своей винтовки и плавным движением приложился. Арнольд увидел, как расширился его глаз, а указательный палец правой руки чуть-чуть поёрзал на спуске, выбирая холостой ход.

 

   Понимает ли он, что собирается сделать?!

 

   Как во сне, Арнольд приложился к своей винтовке. В полукольцевом намушнике двигался немец - его беспечное лицо, серая рубашка в расстёгнутом вороте френча... и мальчик понял, что не сможет выстрелить.

 

   Трах! Резкий звук выстрела, ударившись о стену кустов, гремучим мячиком отскочил к холмам. Ехавший первым немец вдруг словно наскочил передним колесом на камень и отчаянно завилял рулём, стараясь удержать равновесие. Потом выпустил руль и тяжело упал влево, на дорогу...

 

   - Стреляй, ты что?! - бешено заорал Люк, и Арнольд, обернувшись, увидел его искажённое азартом и испугом лицо и расширенные глаза - чёрные, без радужек. Потом что-то вжикнуло в кустах рядом, и Арнольд, повернувшись к дороге, увидел теперь немца - своего немца, тот перезаряжал "маузер", стоя на колене, и смотрел сюда, в их сторону остановившимися, оловянными какими-то, глазами. Потом - вскинул винтовку...

 

   И тогда - за доли секунды поняв, что немец уже стрелял, и выстрелит сейчас ещё раз, и может попасть - Арнольд приложился и выстрелил. Как в тире, по мишени. Но в тире не бывает мишеней, который вскидываются и падают на обочину, роняя винтовку.

 

   И всё - дорога была пустой. Поблёскивали металлические части велосипедов. Один немец лежал около камня, подогнув голову к груди и нелепо выбросив руки над головой. Второй - на десяток ярдов дальше, видны были только ноги в ботинках - Арнольд мог пересчитать шляпки гвоздей.

 

   - Готов, - сказал Люк каким-то запалённым голосом. - Почему вы не стреляли сразу, мастер Арнольд?

 

   - Я струсил, - с усилием признался Арнольд. - Я никогда в жизни не стрелял в людей...

 

   Люк коротко свистнул сквозь зубы - как малиновка:

 

   - Йуфф... Я тоже. Но косулю завалить труднее. Тогда оставайтесь здесь, мастер Арнольд, а я принесу винтовки. Посмотрите вокруг, мало ли кто мог услышать пальбу...

 

   Он поднялся, передёргивая затвор, бесшумно побежал по склону к дороге. Арнольд, перезарядив свою винтовку, встал лицом к холмам, внимательно осматривая их. Его подташнивало, руки были противно мокрыми, во рту - вкус медной монеты.

 

   Убил. Всё-таки убил, с первого выстрела. Он вспомнил лицо немца. Убил.

 

   Подбежал Люк. На левом плече у него висели два "маузера", на правом - два ремня с патронными сумками, штыками в ножнах и несколькими овальными гранатами, прицепленными в кожаные петли. В левой руке он за ствол нёс большой пистолет.

 

* * *

 

   Поместье Огр с начала оккупации больше фактически не принадлежало семье Фрейзеров. Две трети его были реквизированы - там разместилось отделение гестапо на Нормандских островах и отделение абвера. Прежним хозяевам ход туда был закрыт напрочь. Впрочем, немцы то ли на самом деле проявили великодушие, то ли сыграли в него - никто из семьи капитана Фрейзера или слуг семьи они не тронули и пальцем, хотя знали, что это семья английского офицера.

 

   Не в силах ничего противопоставить пришельцам, леди Фрейзер оделась в броню холодного, презрительного высокомерия. Ещё более строгая и чопорная, чем всегда, она нарочито не замечала немцев, не позволила убрать из холла ни портрет Его Величества, ни национальный флаг, не изменила своим прежним обычаям даже в мелочах - и прислуга поместья, любившая хозяйку, следовала её примеру...

 

   ...Завтрак уже заканчивался, когда в столовую без стука вторгся штурмшарфюрер СС - в полной форме, с "фольмером" на бедре, он словно явился арестовывать вражеского агента. Немец что-то проворчал по-своему, проходя мимо стола, за которым все застыли - лишь леди Фрейзер продолжала спокойно есть. потом резко сказал, кивая на Хью (тот окаменел, почувствовав, что пудинг комом встал в горле, а ноги ослабели):

 

   - Малтшик визифатт герр штурмбанфюрер Фальке. Сейтшас.

 

   Лишь усилием воли Хью сохранил спокойствие и даже улыбнулся сестре, расширенными глазами смотревшей на него, а потом наступил на ногу Арнольду, который под столом полез под свитер за ремень шортов - поближе к пистолету.

 

   - Зачем вашему начальнику нужен мой сын? - спросила леди Фрейзер. Штурмшарфюрер свёл белёсые брови, тщетно и честно пытаясь понять сказанное ему, потом решил, что следует действовать в рамках инструкции и строго повторил, для убедительности шевельнув стволом пистолет-пулемёта:

 

   - Малтшик к герр штурмбанфюрер. Сейтшас. Бистро.

 

   - Я пойду, мама, - спокойно сказал Хью, поднимаясь на ноги (они не дрожали) и передавая аккуратно сложенную салфетку лакею. - Не беспокойся, я скоро вернусь...

 

   ...Леди Фрейзер называла Фальке тупым торгашом. Но здесь Хью был не согласен с матерью. Может быть, Фальке и был торгашом - когда-то, говорят, он держал лавку в Бремене. Но тупостью этот немец не страда - это совершенно точно. Хью встречался с ним всего несколько раз, ни разу н разговаривал с ним лично, однако по косвенным наблюдениям и данным Фальке был умён, хладнокровен и жесток.

 

   Шагая по коридору под конвоем эсэсовца, Хью ломал себе голову над тем, зачем он мог понадобиться шефу гестапо. Думать логично мешал страх. Отвратительный, обидный, непреодолимый. Себе Хью мог признаться, что боится опять-таки до слабости в коленях. Он испугался бы, не будь даже ни в чём замешан. А ведь он...

 

   Странно было видеть в хорошо знакомых коридорах и комнатах говоривших, работающих, идущих людей в чужой форме. Ведь это его дом, его, Хью Фрейзера, он живёт тут с рождения; и коридоры эти - его, и комнаты - его, он тут знает каждый закоулок... так на каком же основании они все здесь и ведут себя, как хозяева?! Мальчику казалось, что сами стены древнего поместья неодобрительно присматриваются и прислушиваются к гортанным, излишне громким голосам, к звукам чужого языка и чужому смеху.

 

   Штурмбанфюрер Фальке оккупировал отцовский кабинет, и Хью вздрогнул, как от удара, когда увидел этого плотного блондина за отцовским столом - тот поднял голову в ответ на резкое карканье эсэсовца, почти втолкнувшего мальчика в комнату - и смерил Хью бледными, невыразительными голубыми глазами. Эсэсовец, снова рубанув воздух рукой, вышел, закрыв за собой дверь, а Фальке, поднявшийся на ноги, вдруг быстро сказал на безупречном английском:

 

   - Ну что, попались, мой юный партизан?! - Хью обомлел, лишь усилием тренированной с раннего детства воли сохранив спокойствие, хотя бы внешнее, а Фальке уже, смеясь, указал на стул: - Садитесь, мастер Хью.

 

   Хью мог было клясться, что, выдай он волнение бы движением брови - и этот человек в красивом, хорошо пригнанном мундире безо всякой улыбки вцепился бы ему в глотку. "Что он знает?" - садясь, подумал мальчик напряжённо. Тем не менее, вошедшее в плоть и кровь с детства воспитание позволило ему сохранять безразлично-замкнутое выражение лица.

 

   - Всегда лучше иметь дело с мужчинами, - заметил Фальке. - Вы, мастер Хью, в отсутствие вашего отца - старший мужчина в семье, хозяин, поэтому я решил поговорить с вами... - Фальке сплёл в замок крепкие, короткие пальцы, хрустнул ими. - Вам известно о том, что позавчера был уничтожен наш патруль? - Хью кивнул. - Это бандитское нападение расшатывает те устои взаимного доверия, которые мы, германцы, с таким трудом установили на Джерси. Англичане - цивилизованные люди, и я склонен думать, что это действовали несколько отщепенцев. Но пострадать могут все. И нам не хотелось бы пускать в ход здесь те же средства, что с грязными поляками или латинской сволочью...

 

   Фальке умолк. Хью тоже молчал. Он не понимал, к чему клонит немец. И от этого непонимания чувствовал себя ещё неуютнее.

 

   - Хью, - Фальке вздохнул, - я хорошо понимаю, что вы нас не любите. Конкретно вы и англичане вообще. Я даже готов признать, что вам и не за что нас любить. Но зачем осложнять взаимное сосуществование? Какие-то идиоты будут стрелять в наших солдат. Мы - и я в первую очередь, как шеф гестапо здесь - будем вынуждены принять ответные меры: заложники, облавы, комендантский час... Зачем нам это? Так вот: я очень боюсь, что эти бандиты попробуют втянуть в свои авантюры вас, молодёжь. Более того, конкретно - тебя, - он вдруг перешёл на "ты". - Ты живёшь в доме, где расположены гестапо и абвер - лакомый кусочек для терактов и похищения документов. На молодёжь очень легко воздействовать... В результате бандитов мы изловим, и ты снова окажешься в моём кабинете... но уже как допрашиваемый. В наших силах предотвратить это, Хью. Ты, твоя сестра, твои друзья - вы можете помочь нам. И себе. И своей стране... Это не предательство, а взаимовыгодное сотрудничество, Хью...

 

   ...Они неспешно шли по коридору, беседуя, как давние старший и младший друзья. Хью улыбался; рака Фальке лежала на плече мальчика.

 

   - Да, я знаю нескольких парней и девчонок, которые будут рады помочь в обеспечении порядка и взаимного сотрудничества...

 

   - Это просто великолепно, мальчик мой! Достаточно будет представить список...

 

   - Вы говорили о форме "гитлерюгенд", но я думаю, что стоит всё-таки возродить скаутскую - она больше соответствует британскому менталитету...

 

   - Абсолютно с тобой согласен - этот вопрос целиком на ваше усмотрение... Давайте посторонимся, Хью.

 

   Хью посмотрел вперёд - и... окаменел.

 

   Навстречу ему двое эсэсовцев вели подростка одних лет с ним, Хью, но пониже ростом. Вели за концы палки, пропущенной под руки конвоируемого, скованные наручниками за спиной. Парень был только в рваных трусах, босиком, русые волосы тут и там заляпаны кровью, ноги тоже оставляли кровавые следы. Грудь, бока, спина, ноги конвоируемого были синими от побоев, лицо - превратилось в чёрно-красную маску. Служащие в коридоре совершенно спокойно давали дорогу этой группе, словно сошедшей со страниц к книгам об инквизиции. Мальчик еле переставлял ноги, временами конвоиры просто волокли его по полу.

 

   - Бог мой, кто это?! - вырвалось у Хью.

 

   - Сын русского торгпреда на Джерси, - ответил Фальке, морщась. - Его отец застрелился, а сын - как видите, такой упрямый щенок... Нам нужны бумаги его отца, он скорее всего знает, где они, но молчит уже три дня...

 

   - Три дня... - повторил Хью, и мальчишка, которого вели-волокли мимо, поднял качающуюся голову и открыл мутные серые глаза... которые тут же ожили ненавистью. Губы русского скривились, он что-то пробормотал и сплюнул. А Хью словно увидел себя его глазами - чистенького, весёлого... и на плече - рука гестаповца.

 

   Он едва не отшвырнул эту руку, едва не заорал: "Негодяи!" Ему даже показалось, что он крикнул это... и Хью с испугом поднял глаза на Фальке.

 

   Тот улыбался. Но глаза его словно бы спрашивали: "Ты всё понял, мальчик?"

 

   Да. Хью понял всё.

 

* * *

 

   Никогда в жизни ещё Хью не было так плохо. Даже когда однажды у него болел зуб, он, казалось, чувствовал себя легче. По крайней мере, тогда он хотя бы временами задрёмывал.

 

   Сейчас мальчик вертелся в постели, спихнув на пол одеяло и затолкав в угол подушку, которую несколько раз принимался в отчаянье обрабатывать кулаками, словно противника на боксёрском ринге.

 

   Около трёх утра, измученный до предела, Хью вылез из кровати и, сдёрнув мокрую от пота пижаму, подошёл к французскому окну. Отсюда ему был виден парадный подъезд, над которым обвисли нацистские флаги, двое часовых на крыльце, яркий свет прожектора и два "опель-капитана" на подъездной площадке.

 

   Хью потёр ладонями щёки. Ему даже показалось, что у него - температура. Во всяком случае, его точно лихорадило. Мальчик прижался лбом к стеклу, подышал на него. Отстранился, написал пальцем: "ПАПА". Решительно развернулся и вышел из комнаты...

 

   ...Арнольд тоже не спал. Он зажёг лампу и сидел, скрестив ноги, в постели, читая Баден-Пауэлла.

 

   - Не спишь? - спросил Хью, усаживаясь у товарища в ногах и подобрав под себя ноги. - Тебе что, снится убитый краут?

 

   - Ничего мне не снится, - нетвёрдо сказал Арнольд и неудачно повернулся - Хью увидел у него на щеках блестящие дорожки.

 

   В лучших традициях школы следовало посмеяться над Арнольдом. Но вместо этого Хью придвинулся к нему и сделал то, чего никогда не делал, что ему просто в голову не могло прийти - обнял Арнольда.

 

   - Домой... хочу... - выдохнул тот дрожаще. - Мне страшно...

 

   Хью почувствовал, что сейчас сделает глупость - разревётся тоже, а он пришёл не для этого, и он был не только друг, но и командир...

 

   - Что же делать, - тихо сказал он, пожав Арнольду плечо. - Ты домой не можешь попасть, пока не кончится война. И не думай, что тебе хуже всего, старина... Нам всем плоховато, но жалеть-то себя не надо, это всё равно бесполезно.

 

   - Я умоюсь, - Арнольд высвободился, слез на пол и пошёл в ванную. - Если скажешь кому-нибудь, что я ревел, а ты со мной обнимался - я тебя пристрелю, понял?

 

   Послышался плеск воды и фырканье. Хью пожал плечами и вздохнул. Конечно, это очень тяжело - оказаться вот в такое время так далеко от дома. Но, если честно, он бы вот, например, предпочёл, чтобы его мать была на Острове. То, что заваривалось на Джерси, похоже, грозило свариться в гремучую смесь.

 

   Арнольд вернулся, сел на кровать. Спросил, глядя в сторону:

 

   - Ты пришёл говорить насчёт того русского?

 

   - Угу. Я уснуть не могу, Арни. Мы должны его вытащить.

 

   - Мы даже не знаем, где его содержат.

 

   - Том узнает, - ответил Хью. - А я знаю в этом доме все ходы. И готов поклясться, что тут нет ни единого помещения, куда не вёл бы потайной ход. Ты сам знаешь, что их нет на плане.

 

   - А куда мы его денем? - спросил Арнольд уже с интересом, поворачиваясь к Хью.

 

   - Украдём лодку и потопим её, где поглубже. Крауты будут думать, что кто-то помог ему перебраться на Остров. А на самом деле Люк спрячет его в лесу. Одного человека там можно спрятать легко и надёжно.

 

   - Я возьмусь за это, - вызвался Арнольд.

 

   - Никто из нас за это не возьмётся, - возразил Хью. - Ты, я, Хиззел - мы все останемся дома и будем в это время маячить на глазах у всех, у кого только можно. Я расскажу, как пробраться на место... м... расскажу Дигу. Он сделает. Джудит подготовит одежду, Джим всё сделает с лодкой, а Люк проводит в лес и поможет устроиться. А ты - ты завтра... точнее - сегодня утром найди Тома.

 

* * *

 

   Владлен услышал, как открывается дверь. Это могло означать лишь одно - сейчас его поднимут на ноги, отволокут вниз и снова будут бить. Долго и безразлично. "Хоть бы убили наконец, - подумал он тоскливо, уже даже не сжимаясь внутренне от страха и предчувствия боли, - сил нет терпеть. Всё равно ничего не скажу..."

 

   Он чуть повернул голову, чтобы увидеть дверь.

 

   Дверь была закрыта.

 

   Когда-то Владлен умел удивляться, как все нормальные люди. За последнюю неделю он это почти разучился делать - и удивился ещё больше, обнаружив, что эта способность им ещё не вполне утрачена.

 

   "Мне чудится, - подумал он. - Наверное, от ударов по голове..." Но, едва он успел это подумать, как до его уха донёсся еле слышный шёпот, с сильнейшим акцентом мальчишеский голос повторял по-русски:

 

   - Тоуварисч... тоуварисч... - и ещё что-то полупонятное по-английски. Кто-то подсунул руки Владлену под грудь, и он застонал сквозь зубы, но неизвестный не отпустил его и перевернул на спину, причинив вновь сильнейшую боль переломанным рёбрам.

 

   Это было какое-то сумасшествие. Дверь была открыта... но не та дверь, через которую входили фашисты, а просто из стены вышел здоровенный блок. А его придерживал белобрысый парнишка в форме местных скаутов, но без знаков различия. За широким ремнём бриджей торчал револьвер. Владлен вроде бы видел этого парня в Сент-Хелиере... или нет...

 

   - Ты... кто? - заставил он себя сказать. Англичанин улыбнулся и что-то сказал, потом добавил:

 

   - Тоуварисч, - и показал на ход. Потом раздельно произнёс по-английски - Владлен понял: - Идти. Мы уйдём. Я могу спасти тебя. Я партизан.

 

   Владлен даже не обрадовался. Он никак не мог сложить фразу, хотя все слова вроде бы помнил. Наконец всё-так собрал:

 

   - Не могу идти сам.

 

   - Терпи. Молчи, - предупредил белобрысый англичанин и вдруг ловко взвалил русского себе на плечо. Владлен охнул. - Молчи! - прошипел англичанин и ещё что- то пробарабанил раздражённым тоном, видно было, что ему тяжело.

 

   В подземном коридоре стало совсем темно, когда англичанин за что-то потянул - и каменный блок вернулся на место. Спаситель Владлена тяжело дышал и, судя по звуку, шарил по стене. Потом хмыкнул и пошёл, ступая почти бесшумно, несмотря на груз.

 

   Да, Владлен был именно грузом. Сейчас он даже не вполне понимал, что с ним происходит; он даже не сознавал, что его, похоже, на самом деле спасли.

 

* * *

 

   - Зондерфюрер Рильке из аппарата Геринга инспектирует фабрику в Сент-Хелиере на предмет выпуска тёплой одежды для армии.

 

   Хью рассматривал текущую под мостом воду. Диг, искоса посматривавший на него, молчал.

 

   - Что он собирается делать дальше? - спросил наконец Хью.

 

   - Девчонки из отеля говорят - завтра около восьми утра он выедет осматривать отары.

 

   Хью хмыкнул. Поинтересовался:

 

   - Как русский?

 

   - Спроси Джудит. Она ходит за этим парнем, как родная мать, - Диг повернулся, тоже наклонился над водой. - Но, во всяком случае, он вне опасности.

 

   - Отлично... Сколько охраны у Рильке?

 

   - Мотоцикл, в нём - двое с пулемётом. Легковая. В ней - адъютант и водитель.

 

   Хью вновь замолчал, глядя на воду, его рыжие волосы вспыхивали солнечными зайчиками. Потом, не поднимая головы, сказал:

 

   - Позови Люка. Возьмите винтовки. Я приду с Арни и Джимом. В три у фермы Мерриуэзеров.

 

* * *

 

   С утра остров затянуло плотным густым туманом - словно подушкой прихлопнуло. Ребята - в промокшей насквозь от тумана и росы одежде - терпеливо вылёживали в каменной россыпи, среди глыб известняка в тридцати ярдах от дороги.

 

   К шести туман рассеялся, и по дороге начали ездить люди - в основном, велосипедисты и фермерские упряжки. Было даже немного забавно наблюдать за людьми, беспечно проезжавшими совсем рядом с засадой - даже предстоящее дело не могло настроить мальчишек на серьёзный лад.

 

   У Джима был ручной пулемёт. Хью взял "ланчестер" и гранату Милса. Остальные вооружились "ли-энфильдами". Огневая мощь группы должна была обеспечить выполнение задания без особых проблем.

 

   - Уверены, что попадёте? - в десятый раз спросил Люк. Хью не ответил. Он был в себе уверен - играя в крикет, Хью практически никогда не мазал и был лучшим питчером школьной команды. Его больше беспокоило другое. На часах - часы были у него и Арнольда - уже восемь, а этот чёртов краут ещё не появлялся. Что, если он поехал другой дорогой - или не поехал вообще?

 

   Его мало беспокоили слова Фальке о возможных репрессиях. Настоящий англичанин, Хью совершенно не понимал самой идеи массовых репрессий и не знал, насколько жестоки и методичны могут быть в таких делах немцы.

 

   - Чьи вы? Чьи вы? - спросил чибис с той стороны, где лежал Диг. Хью встрепенулся - и увидел машины немцев, выворачивающие из-за холма. Пастушья собака, выскочившая из придорожной конуры, сопровождала пришельцев бешеным лаем, как бы добавочно предупреждая своих.

 

   Впереди пылил мощный BMW с тремя, а не двумя солдатами - двое на сидьенье, один - в люльке за пулемётом, на который Хью смотрел уже как на собственность "Буревестника". В десятке ярдов за ними следовал штабной "бенц", за стёклами которого виднелись ещё трое.

 

   Стиснув зубы, Хью вытянул из гранаты кольцо и прижал рычажок замедлителя. Сейчас... сейчас...

 

   Мотоцикл поравнялся с засадой, и мальчишка, швырнув гранату, подхватил с колена - он стоял на одном - "ланчестер", но стрелять не начал. Резкий гром разрыва и вспышка медного пламени оглушили и ослепили его - всё-таки граната оказалась совсем не тем, что мячик. Вдобавок, рядом диким зверем взревел "феркауэр" Джима, и "бенц", круто вильнув, свернул в обочину - стекло справа рассыпалось искристым водопадом осколков. Его права передняя дверь распахнулась, немец с пистолетом в руках оперся на капот и вытянул руку с пистолетом... Хью наконец избавился от оцепенения и, нажав спуск, срезал его первыми же выстрелами. Почти тут же машина взорвалась с коротким, оглушительным хлопком.

 

   - Уходи-и-ит!!! - вдруг с подвизгом закричал Арнольд, вскакивая в рост и выпуская сразу две пули - потом он завозился с затвором, и Хью увидел, как уже у самых кустов ковыляет, подволакивая ногу, немец-мотоциклист.

 

   - Люк, за мной! - крикнул Хью. И добавил остальным: - Соберите оружие, боеприпасы - и бегом отсюда! Встретимся у Джудит!

 

   Он перебежал дорогу, в запале даже не обратив внимания на жестоко изувеченные взрывом трупы двух мотоциклистов. Полоснул крест-накрест очередью по шевелящимся кустам, махнув в них, как в воду. Люк прыгнул следом, схватил Хью за рукав, выпалил:

 

   - Стойте, так не догоним! - Хью послушно замер, а Люк две или три секунды стоял неподвижно... потом вдруг приложился и выстрелил.

 

   - Попал, - сказал он, опуская винтовку.

 

   - Посмотрим, только быстро, - скомандовал Хью. - Где он?

 

   - Тут, мастер Хью, - Люк отошёл в сторону и раздвинул кусты. Немец лежал на боку, всем телом промяв папоротник, всё ещё покачивавшийся над ним. - Он уже в нас стрелять собирался.

 

   Мальчишки сняли с убитого МР, кассеты с магазинами, финку и две гранаты - М24 на длинных рукоятях. Потом Люк смущённо засопел:

 

   - Как вы думаете, мастер Хью... - он помедлил и, собравшись с духом, договорил: - У него хорошие часы - ничего, если я их возьму?

 

   - Давай скорей, - нетерпеливо сказал Хью. Люк ловко снял с запястья убитого швейцарскую "омегу" с компасом и секундомером в стальном корпусе и тут же приладил на свою руку, деловито с усилием проткнув ещё одну дырку для своего запястья. Полюбовался часами и указал стволом винтовки в кусты:

 

   - Идите за мной, мастер Хью.

 

   - Не попадись кому на глаза с этими часами, - предупредил Хью, удобней устраивая на плече пистолет-пулемёт.

 

* * *

 

   - Пистолеты: "веблей-скотт" и два "парабеллума". Пулемёты: "феркауэр-хилл" и МG34. Пистолет-пулемёты: "ланчестер" и три МР-38. Винтовки: три "маузера", три "ли-энфильда". Револьвер "веблей". Охотничье ружьё 16-го калибра. Гранаты - два "милса", четыре М34, шесть М24. Мало патрон к "веблей-скоттту", "феркауэру", "веблею" и "ли-энфильдам".

 

   Диг закрыл блокнот, заложенный карандашом.

 

   - Короче говоря, вооружены мы теперь отлично, - сообщил он удовлетворённо. - Думаю, что можно приступать к активным боевым действиям.

 

   - Думаю, что именно сейчас мы к ним приступать не будем, - решительно заявил Хью. - Недельки на две свернём всю деятельность и посмотрим на реакцию краутов.

 

   - Но... - заикнулся Диг.

 

   - Без "но", - отрезал Хью. - У меня такое ощущение, что они способны на грандиозные пакости. От Фальке прямо-таки разит опасностью.

 

   - Может нам его убить? - беззаботно предложил Диг.

 

   - Подумаем, - согласился Хью. - Как ты там, русский?

 

   Владлен, лежавший на раскладной кровати, давно уже с интересом прислушивался к быстрым переговорам сидевших около разболтанного стола англичан. Вопрос, заданный размеренно, с расстановкой, он понял и ответил, улыбнувшись:

 

   - Ничего. Хорошо, - потом нахмурился, прищёлкнул языком и выдал: - Оружие. Мне. Оружие будет?

 

   - Да ты же сидеть без подпорки не можешь! - возмутилась Джудит.

 

   - Что? - спросил Владлен, хмурясь снова. Интонация голоса девчонки ясней ясного сказала ему, что она чем-то недовольна.

 

   - Господи, - вздохнула Джудит. - Тебе же плохо. Плохо - понимаешь ты? Какое оружие?

 

   - Согласен на любое, - заверил Владлен.

 

   - Вот и поговори с ним, - беспомощно сказала Джудит и обернулась к Хью. - Мастер Хью, ему нельзя вставать, а он рвётся в бой!

 

   - Ну, он рано или поздно выздоровеет, - сказал Хью, - а нам не помешает ещё один боец.

 

   - Он красный, - вдруг сказал Люк. Его симпатичное лицо сделалось вдруг упрямым, он набычился. - Это не лучше, чем нацист, мы не можем брать к себе красного.

 

   - Мы его спасли, - напомнил Диг, - и ты его прячешь.

 

   - Верно, потому что мне приказали.

 

   - Это не красные пришли на Джерси, - сказал Хью. - Мистер Черчилль сказал - ты сам слышал по радио - что мы сейчас должны заключить союз с Советами, чтобы вместе разгромить более опасного врага.

 

   Владлен, приподнявшись на локте, прислушивался к разговору англичан, переводя взгляд с одного на другого. Он вновь понимал лишь отдельные слова.

 

   - А я согласен с Люком, - неожиданно сказал Джим. - Красные безбожники и бандиты. Сперва мы с их помощью разгромом краутов, а потом они сожрут нас. Я согласен и дальше прятать его - краутам нельзя отдавать даже шелудивую кошку - но я против того, чтобы давать ему даже самый завалящий ствол.

 

   - Да он нормальный парень! - Том, шмыгнув носом, вытер его рукавом, и Хиззел шлёпнула его по руке:

 

   - Перестань! У тебя же есть платок!

 

   - Платок, - пробубнил Том. - Сразу драться... Достану я этот платок... если не потерял...

 

   - Да как вы не понимаете! - досадливо сказал Хью. - Крауты же только этого и дожидаются - что мы вцепимся друг другу в глотки и сделаем за них их работу!

 

   - Вы командир, решайте сами, - флегматично сказал Джим, - но я так думаю - зря это.

 

   - А я просто против, мастер Хью, - решительно заявил Люк. - Не хочу поймать пулю в спину во время войны.

 

   - Это, пожалуй, слишком, - возразил Арнольд, - не агент же он гестапо?

 

   - Почему нет? - Люк сказал это в запале, но все разом повернулись в сторону Владлена, который почувствовал их подозрительность и настороженно посмотрел вокруг.

 

   - Диг, - сказал наконец Хью, - сегодня же выясни всё насчёт советского торгпреда и его сына. Сможешь?

 

   - Вполне, - кивнул тот.

 

   - Сравним то, что ты узнаешь, с тем, что он скажет. И если выяснится, что он - это он, то все подозрения снимаем сразу и навсегда, - решительно сказал, даже скорей скомандовал Хью.

 

* * *

 

   - Прости, что мы не верили. Понимаешь - мы не верили тебе, - Хью вынужден был пустить в ход руки, чтобы помочь себе жестами. - Ты - русский, красный, мы - англичане, капиталисты. Мы не верили, понятно?

 

   - Понятно, - вздохнул Владлен. Рёбра по-прежнему болели. Кроме того - было обидно. Это он им должен не верить - именно потому, что они капиталисты, а всем известно, что именно капиталисты затеяли войну с Германией. Так и отец говорил... Но убили-то отца именно фашисты, а не англичане. - Что теперь?

 

   - Теперь будешь лечиться. Лечиться - понятно? Немцы нам верят. мы и немцы - друзья... притворяемся, понятно? Вылечишься - если хочешь, дадим оружие. А не хочешь - найдём лодку... дадим лодку. Поплывёшь в Англию. Но это опасно.

 

   - Не умею я с лодкой, - покачал головой Владлен. - Найдите мне оружие. Я хорошо стреляю. Буду воевать с вами вместе.

 

* * *

 

   В мае 1943 года провёдшие более 20 диверсий, терактов и обстрелов и не потерявшие до того момента ни одного человека "буревестники" - на тот момент восемь мальчишек и три девчонки в возрасте 14-17 лет - были атакованы в своём штабе спецгруппой Гестапо. В бою семеро "буревестников" погибли, четверо были схвачены и увезены на континент.

 

   Дальнейшая их судьба остаётся неизвестной.

 

   Единственный полностью вымышленный (конкретно для данных места и времени) образ в этом рассказе - Владлен.

 

 

РУЖЬЁ

Опубликовано в журнале № 8-9 за 2015 год

   Посвящается Александру Сергеевичу Пушкину, который рассказал эту историю другому великому русскому писателю. Не сумевшему - или не захотевшему? - её понять...

   А так же - Озару Ворону, рассказавшему мне о рассказанной Пушкиным истории.

Автор.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ.

1835 ГОД.

   - Ну - вещь. Вот вещь!

   В сильных огромных руках-лапах густобородого светло-русого охотника-лукаша (1.) ружьё лежало уверенно, надёжно, и Аркадий Аркадьевич вдруг ощутил укол ревности. Как если бы при нём кто-то - ну вообразить такое?! - коснулся его жены.

  

   1.В Псковской губернии жители нескольких больших деревень занимались с ранних лет тем, что изучали охоту, повадки и привычки разного зверя и т.д. "Лукаши", как они назывались, очень часто нанимались к охотникам проводниками, и услуги их ценились очень высоко.

  

   Между тем Омельян вздохнул и передал ружьё Сапожкову, попутно сильно щёлкнув в лоб сунувшегося было ближе сына, двенадцатилетнего стриженого "под горшок" Прошку, сопровождавшего взрослых на охоту в качестве лишней пары глаз, повара и рабочей силы:

   - Не лезь руками, щупай глазами. Не про тебя, мокроносого, сделано.

   Мальчишка не обиделся - только потёр лоб, провожая восхищёнными глазами замечательную вещь, и снова взялся за длинный ровный шест. Его отец между тем продолжал:

   - Всякие ружья есть, всякие я видал. Наши неплохи. Которые тульские. У меня вон тульское... Получше любых заграничных будут, особенно если какое всё в узорах да в украшеньях, это первейший признак, что ружьё негодное. Городские баре часто с таким ездят, дурные... А вот английские - на пример лучше любых. Не всякие, конечно. Но ежли Парди - то рядом с ним ни одно и не встанет. Сильная вещь. Денег своих, как ни велики, стоит, и с приплатой стоит.

   Аркадий Аркадьевич опять испытал то же чувство, но теперь - приятное. Как будто вежливо и искренне, от души, хвалили Марию Даниловну. Жену.

   Он подумал о доме и почти удивлённо оглянулся по сторонам, не очень веря - это ощущение пришло разом и внезапно - что всё это происходит с ним, что этот ясный и холодный осенний рассвет, еле-еле начавший теплиться, осторожное шуршание серых камышей вокруг, поплюхиванье воды под носом лодки, которую ловко и тихо подгоняет узкой протокой, толкаясь шестом, стоящий на корме мальчишка, и его, Аркадия Аркадьевича Сапожкова, новенькое ружьё в бережных лапищах охотника - что всё это - правда.

* * *

   Аркадий Аркадьевич Сапожков, губернский секретарь по Министерству финансов, получал 10 рублей 45 копеек жалованья в месяц при казённой форме и дровах и жил на казённой квартире из двух комнат с кухней вместе с женой - Марией Даниловной - и двумя сыновьями, 14 и 9 лет, тоже учившимися за казённый счёт. В общем и целом, был это совершенно и с самых ранних лет казённый человек, не ощущавший потому от своего положения (объективно незавидного, не то чтобы нищего - но "недостаточного" явно) никаких особых неудобств. Взяток он не брал - в том смысле, что не вымогал и не тянул их - но не отказывался, если давали за нечто, уже сделанное, что, впрочем, бывало не так часто, уж больно тихим был губернский секретарь Сапожков, не внушавшим просителям никакой робости и значимости, на каковых и держится высокое искусство взяткобрания.

   Собственно, Аркадий Аркадьевич ничем совершенно не отличался бы от сотен, а то и тысяч своих собратьев по службе, если бы не одно "но". У Сапожкова была Мечта.

   Ружьё.

   Это может показаться странным, однако тихий, скромный чиновник, которого никто не мог заподозрить даже просто в способности повысить голос, мечтал именно о ружье. Правда, его увлекало не столько само по себе ружьё, сколько некие связанные с обладанием этим предметом приятственные, хоть и туманные картины - ночёвки в стогах сена, осенний прохладный лес, свежий чистый воздух без запаха печного дыма, даже громкий азартный лай собаки, которой у Сапожкова отродясь не было и о которой он "отдельно" даже не думал. В жизни Аркадий Аркадьевич не охотился сам ни разу, лишь в детстве, случалось, видел охоту, когда доводилось гостить у тётушки в её крепком, но вовсе не богатом однодворье. Может быть, именно с тех времён и сохранилось у Сапожкова это азартное желание, в последние несколько лет буйно расцвётшее и занявшее все внеслужебные помыслы Аркадия Аркадьевича.

   Но что было самым, пожалуй, интересным - так это то, что одними мечтаниями дело не ограничивалось. Аркадий Аркадьевич пресерьёзным образом, относясь к этому делу так же обстоятельно и ответственно, как относился он к любому делу вообще, с некоторых пор старательно копил деньги на покупку ружья.

   Хорошее ружьё - а Сапожков хотел, как ни крути, купить именно хорошее ружьё! - стоило не меньше двадцати рублей. Именно двадцать рублей Аркадий Аркадьевич и поставил себе целью скопить. Он понимал, что придётся во многом себе отказывать (именно себе - отказывать детям он не держал и в мыслях, да и в чём им особо откажешь-то?! И так не балованы ничем...), но, как и любой человек, загоревшийся какой-то идеей, находил твёрдое утешение в мечтах об исполнении мечты, если так можно сказать. Прожившая с ним в законном браке - и, что ещё важней, сжившаяся полностью - почти два десятка лет, Мария Даниловна, посвящённая в замыслы мужа, не возражала, хотя и качала головой:

   - На что тебе ружьё, Аркаша? Если б ты по военной части пошёл, как ваш старший...

   Аркадий Аркадьевич ничего не объяснял - только тяжело вздыхал, целовал жене руку и пожимал плечами, глядя немного виновато, но упрямо. Он вообще не был мастер говорить - из тех людей, которые незаметны и при этом незаметно делают дело. Дело, которое делал Аркадий Аркадьевич, было, в общем-то, пустяшным - старший письмоводитель, он "начальствовал" над помощником-писарем, но по-прежнему писал большинство бумаг сам. Почерк, "поставленный" Сапожкову ещё в детские годы, отличался разборчивой чёткостью и приятной округлостью...

   Дети - Михаил и Гриша - тоже были осведомлены о мечте отца, но никогда не воспринимали её всерьёз и потому ни перед кем ею (как это принято у мальчишек) не хвастались. Отца они любили, Гриша просто так, а старший Михаил - временами остро переживая отцовскую тихость и податливость - и потому не думали и насмехаться над его мечтой даже втихаря и в шутку.

   Вообще же своего намерения Аркадий Аркадьевич не то чтобы никому не открывал, но и не скрывал специально, и вскоре вся канцелярия об этом была извещена. Такие, как старый Пётр Семёнович Худобин, пожимали с ворчанием плечами (чудачит Аркадий Аркадьевич, глупости затеял, как бы умом не повредился) - а вот среди молодых служащих подшучивать над Сапожковым стало чем-то вроде хорошего тона. Иные шутки были вполне безобидны, а вот некоторые - откровенно злы. И если, к примеру, шутки господина Берендяева были злыми, но скорей клоунскими, натужными, как из плохого итальянского балагана - то Сергей Викторович Опоницков шутил вроде бы серьёзно и даже сочувственно, вот только под этим сочувствием скрывался нехороший яд. Казалось, ему доставляет удовольствие изводить почти вдвое старшего человека, и хорошо ещё, что Сапожков до такой степени был тихим характером, да ещё и погружённым в свою мечту, что обида его просто не достигала толком. Иногда он и вовсе не замечал их, а иногда улыбался мягко и вроде бы даже виновато - но в спор не вступал, никак свою мечту не отстаивал, а лишь откладывал очередной пятачок или гривенник.

   По вечерам, перед воскресным днём, Аркадий Аркадьевич любил, как домашние улягутся, присев у стола, при свече пересчитывать свои "капиталы". Прикосновение к деньгам вовсе не доставляло ему удовольствия, как некоторым скрягам - за мятыми разноцветными бумажками и потёртыми кружочками он видел лишь исполнение своей мечты; деньги были слугами для такового, не более. Пересчитав накопленное и разложив его по столу в наиаккуратнейшем порядке, Сапожков ещё какое-то время сидел, глядя в свечной огонёк и улыбаясь своим мыслям. Потом всё аккуратно убирал и, помолившись, ложился спать, не забыв несколько минут перед сном, так же обстоятельно, как он делал всё прочее, помечтать о ружье.

   Пожалуй, он скорей удивился, чем обрадовался, когда однажды, осенним субботним вечером, по привычке сев раскладывать скопленное и добавив к нему новый довольно солидный "порцион", отложенный вчера, он сосчитал... 20 руб. 40 коп. в основном мелким серебром с толикой меди и парой некрупных ассигнаций. Так удивился, что засомневался и, посидев немного за столом, сердясь на себя невесть за что и барабаня по столешнице пальцами - пересчитал деньги ещё раз.

   Двадцать рублей сорок копеек. С круглым ноликом.

   Он хотел пересчитать в третий, но понял, что делается глуп. Денег, понятное дело, ровно столько, сколько он насчитал. Не больше. Но и не меньше - и это точно.

   Аркадию Аркадьевичу стало жарко, руки задрожали сами собой, словно в лихорадке. Ему вдруг впервые в жизни с детских лет захотелось громко закричать что-то вроде: "Эге-гей!" - и, может быть, даже подскочить и... но он давно не помнил, как это делается и даже сомневался, что мог делать так, пусть и в детстве. Поэтому он аккуратно убрал деньги в стол, запер ящик, сходил попить воды и, уже ложась в постель, сказал чутко проснувшейся жене:

   - Накопил, сударыня моя, - пожалуй, с излишним даже спокойствием. И снова сам удивился своим словам и тому, что стояло за ними.

   Мария Даниловна перекрестилась. Она уж совсем было собралась с духом - предложить Аркадию Аркадьевичу "употребить" скопленную огромную сумму в разумное, правильное дело, в дом... но, посмотрев в глаза мужа, ласково сказала:

   - Ты уж там смотри, что брать будешь. Не стесняйся, Аркаша, перебери побольше, посмотри повнимательней. Лучше лишний час походить-прикинуть, но уж взять - чтобы на век твой хватило.

   - Что мой век - сыновьям хватит, - гордо сказал Аркадий Аркадьевич, устраиваясь удобней и ощущая во всём теле какой-то совершенно неприличный зуд. Мария Даниловна вновь перекрестилась, но уже мысленно: Господи, страсти-то... детишкам - и ружьё... но вслух, само собой, ничего не сказала. Только заботливо задула свечу, которую Аркадий Аркадьевич поставил на столик в изголовье - и против обычного забыл загасить.

* * *

   Осенний день, в который Сапожков вошёл в оружейную лавку "Бейкер", был тёплым и солнечным, необычным для петербуржской осени. Но Аркадий Аркадьевич не видел в такой погоде ничего странного - разве всё и не должно было быть так сейчас, когда на глазах сбывалась его мечта?

   Правда, две предыдущих лавки его не удовлетворили. Он твёрдо запомнил слова жены и был согласен с ними. Бережливость и так-то была характерной чертой его характера, а уж когда дело касалось подобных вещей... В общем, каждый раз ему что-то не нравилось, и он, смущённо откланявшись, покидал лавку. "Бейкер" был предпоследним из тех мест, о которых Сапожков узнал заранее и наметил посетить.

   Лавкой заведовал англичанин - примерно одних лет с Аркадием Аркадьевичем, рослый, с неподвижным некрасивым лицом бульдога, битым оспой, клочкастыми рыжими бакенбардами и редкими жёсткими прямыми волосами почти до плеч. Совершено равнодушный к величию момента покупки ружья, он по несмелому, но настоятельному требованию покупателя безразлично показывал и передавал в руки ему то одно ружьё, то другое, щёлкал механизмами, прикидывал оружие к плечу, давал лающим деловитым тоном короткие пояснения... С оружием он обращался так уверенно и по-хозяйски, что Сапожков не выдержал.

   - Эк у вас ловко всё выходит, - с лёгкой завистью и уважением сказал он, уже уверенный в том, что не уйдёт из этой лавки без покупки. - Видно, век живи - век учись... А покажите-ка мне, любезны будьте, ещё вот эту вещицу...

   И англичанин равнодушно кивал, опять и опять показывая свой грозный товар и думая, до чего всё-таки суетливый и надоедливый народ - русские... никогда не знают, чего хотят... что он, прожив тут и ведя с успехом дела вот уже десять лет, выкрестившись, женившись на русской, заведя троих детей, тоже крещёных по православному обряду, никак не может к этому привыкнуть... Этот-то хоть сразу сказал, какой суммой располагает... но всё равно - смешной и суетливый. А потом вдруг в какой-то момент англичанин вспомнил другое лето почти тридцать лет назад. Совсем не здешнее - неяркое, ветреное и прохладное. А - жаркое, пыльное, полное порохового дыма и свирепого звенящего солнца. И себя - шестнадцатилетнего, со слишком большим бейкером (1.) в мокрых от пота и дрожащих невольно, постыдно дрожащих руках. И свой ужас - когда он увидел, как мало, ничтожно мало реденькой цепочкой залёгших среди серо-белых камней людей в таких же, как у него, тёмно-зелёных мундирах 95-го полка. И как много синемундирных чужаков в похожих на чудищ из кошмарного сна, многоногих, сверкающих стальной щетиной, плотных колоннах, неуклонно и мощно ползущих снизу на позиции под тупой монотонно-слитный гром больших барабанов - под вкогтившимся в древко ослепительно сияющим орлом в руках черноусого гиганта...

  

   1.Нарезная английская винтовка. С 1801 года ею вооружались 60-й и 95-й английские полки лёгкой пехоты. Именно эти полки во время наполеоновских войн в Испании опровергли военную максиму "бог на стороне больших батальонов", господствовавшую на полях сражений почти век, заменив её присловьем "бог на стороне тех, кто лучше стреляет". И в самом деле, в те времена, когда одиночный выстрел среднего европейского ружья был почти безвреден для одиночной цели на дальности более 100 метров, английский лёгкий пехотинец уверенно попадал в человека на расстоянии до 400 м.

  

   ...И свой восторг, когда редкая линия тёмных пятнышек окуталась деловитым трескучим дымом. И снова. И ещё. И сбились, бухтя не в лад, а потом и вовсе смолкли страшные барабаны, а потом упал наземь и жуткий золотой орёл.

   Это он попал в того, кто нёс золотую птицу. Попал, и тот уронил орла, закувыркался, как кролик в ночном господском парке, перестав быть страшным и непобедимым. И это он до слёз обижался потом у костра, когда над ним смеялись, когда не верили. Ведь это он попал, он, правда он!..

   ...Странно, но он вспомнил всё то при виде этого русского, перебирающего ружья. И, что-то буркнув - непонятное ему самому - достал из шкафа и раскрыл темнолаковый кедровый ящик из тонких досочек, отделанный изнутри кожей и тканью, в котором, словно в уютном гнезде, лежала Парди. С длинными стволами, изящной ложей, лебедиными шейками курков и удобным прикладом, без украшений - Парди в них не нуждалась, как не нуждается в ярком наряде шлюхи настоящая леди.

   - Это лучшее, - коротко сказал англичанин. Подумал и снизошёл до объяснений: - Лучшего у меня нет. Лучшего нет во всём Сент-Питерсберге. Если только найдёте такое же. Не больше.

   Аркадий Аркадьевич буквально задохнулся от восторга. Но рефлекторно протянутые к ружью - по-детски совершенно - руки - так же рефлекторно и отдёрнул, словно ребёнок при строгом окрике. Кашлянул, светски произнёс:

   - Боюсь, не будет ли это для меня слишком дорого... знаете ли...

   Но глаза его жадно не отрывались от ружья, а голос чуть дрогнул - снова как у воспитанного, но обиженного смертельно ребёнка.

   - Это недорого, - сказал англичанин равнодушно. И повторил цену, которую с самого начала назвал Аркадий Аркадьевич и при которой Сапожков изумлённо заглянул англичанину в безразличные бледно-голубые глаза и спросил недоверчиво:

   - Вы торгуете себе в убыток?

   - Я торгую, - отрезал англичанин, выделив слово "я". - Покупаете? Таш... чехол, то есть и печатный проспект - прилагаются бесплатно, как и дюжина патронов разного типа для пробной пристрелки...

   ...Даже своего первенца Сапожков не брал на руки и не нёс с такой трогательной нежностью, как этот завёрнутый в хрусткую немецкую бумагу кедровый ящик. Ему так и казалось, что на него с завистью смотрят все вокруг - а одновременно возникала и опаска: не уронить бы или, Господи сохрани, не потерять! Хотя в другое время мысль о том, что можно потерять большой тяжёлый ящик, показалась бы Сапожкову нелепой. Он успокоился только когда, протиснувшись в дверь боком (не порвать бумагу!), с видом триумфатора устроил ящик на том самом столе, на котором последние несколько лет подсчитывал цену своей мечты. Выдержки Аркадию Аркадьевичу хватило на то, чтобы привести себя в порядок, не заниматься ружьём, не помыв рук и будучи одетым "по уличному".

   Около стола в почтительном выжидательном молчании собралась вся семья. Мальчишки, разинув рты, замерли слева и справа, на котором отец бережно раскладывал части ружья. Аркадия Аркадьевича неожиданно испугала мысль, что он сейчас опозорится, не сможет воспроизвести всё то, что так ловко делал рыжий англичанин - и что делать тогда, у кого просить помощи? Но оказалось, что все движения рук торговца прочно запали в память. Сапожков производил их словно бы во сне - но при этом точно и безошибочно.

   Победно щёлкнул замок ложа. Аркадий Аркадьевич поднял к плечу, целясь в окно, изящное ружьё и замер так, не обращая внимания на гордый взгляд старшего сына и то, как младший, безостановочно прыгая рядом, восторженно пищит: "Ура!" И качавшая удивлённо и немного укоризненно головой Мария Даниловна вдруг увидела на лице мужа такое небывалое, огромное, сияющее счастье, что у неё самой слёзы навернулись на глаза.

* * *

   Статский советник Пепеляев удивлённо смотрел через стол на Сапожкова. Лицо Аркадия Аркадьевича выражало сдержанный восторг ожидания и в то же время - упрямство. Рука, которой он прижимал к полированной столешнице листок бумаги, чуть подрагивала - то ли от напряжения, то ли от волнения.

   - Так извольте, голубчик, - чуть раздражённо сказал Пепеляев. - Отчего не дать вам пять дней. Кто спорит - заслужили, вполне, я бы и больше дал. Но уж вы только скажите мне, Христа ради, с чего вам встряла фантазия охотиться-то? Ну, добро бы вы с детства к тому привержены были. Так ведь - никогда, сколько я знаю?.. Утешьте уж моё любопытство, право!

   - Я... - Сапожков кашлянул. И вдруг понял, что не сможет ничего объяснить. Я, может, с самого детства и был привержен, рвались и не могли вырваться, облечься в речь, слова. Я, может, родился для того - не для того, чтоб пёрышком чиркать! Может, с колыбели о том мечтал. Да где там?! Время не хлеб, сам не съешь, а жизнь - по куску отъедает, да как быстро-то - оглянуться не успел, а уже и семья, и служба... а чины невелики, какие уж там чины при моих талантах. Чахнет мечта, как трава в закутке за домом. Так что ж ей теперь - и не жить вовсе, раз в закутке пробилась?! Иные вон о шинели тёплой мечтают, по ночам её видят; вы, небось, о новом домике на Васильевском думки имеете, а я - я что ж, я о ружье мечтаю; казните меня за мечту! Об охоте мечтаю! Чтобы свобода, и костёр, и ночь вся в звёздах - над головой! Так что? Поспорим, чья мечта и есть мечта, а чья - суета и томление духа?!

   Нет. Ничего этого не мог он, не умел он сказать.

   И лишь упрямо и молча пододвинул листок к начальнику. С какой-то неистовой непреклонностью.

   Пепеляев покачал головой. Посапывая, наложил резолюцию, раздражённо толкнул листок по столу к подчинённому. Проворчал:

   - Да вы хоть куда ехать-то знаете? Где вам знать... Не знаете, так послушайте доброго совета - доберитесь до деревни Лесные Шиши, на подводе или как ещё. Там найдите Омельяна... ну, Емельяна, Николаева сына. Омельяна Никича по-тамошнему. Так и спросите, не то не поймут. А лучше вперёд кого упредите из тамошних, с теми же подводами, чтобы он вас встретил в уговорённое время. Подводы оттуда часто бывают у южной заставы. Легко найти. Вот так. Да.

   Уже не глядя на кивающего, словно заведённого, Сапожкова, не обернувшись и на щелчок двери, Пепеляев встал из-за стола и грузно, переваливаясь, подошёл к высокому окну.

   Осень была неожиданно тихая, не слякотная - воистину золотая. Ярко светило солнце, только посередине бледно-голубого неба длинной лёгкой полоской лежало сероватое облачко.

   "А на уток и впрямь... с утра... - подумалось Пепеляеву. - На зорьке... в камышах с лодки... Не то из засидки лучше? Из засидки лучше, добычливей, да уж больно муторно на месте сидеть. А тут плывёшь, веслом торкаешься, подгребаешь - да чтоб не шумнуть, с умом надо... Этот-то тютя, небось и не знает такого... только зря дни проездит, да ноги промочит... - статский советник кашлянул и с неожиданной злой тоской подумал ещё, что и сам уже не сумеет так, как мечтается. Обманывает себя. Отрастил пузо, да и сердчишко временем телепается, как у зайца... отдачей насмерть зашибёт, чего доброго. - Когда ж я-то сам-то последний-то раз... - подумал он. - Лет десять уже..."

   Он ощутил, что в носу защекотало, сердито чихнул, достал из кармана тонкий платок и, свирепо сморкаясь, пошёл обратно к столу, всё сильней злясь непонятно на кого и за что.

* * *

   В Лесные Шиши Аркадий Аркадьевич добрался ближе к вечеру, вымотав себе всю душу ездой на крестьянской телеге. Кроме того, терзало и беспокойство - хоть и было уговорено, что "нужный человек" будет ждать на деревенской околице, но поневоле представлялось почему-то: а ну как не встретят? Куда деваться тогда? И Сапожков с тревогой всматривался в постепенно начинающие сгущаться прозрачные сумерки северной осени. Дом представился очень далёким и едва ли не навсегда потерянным, а расставание с женой и детьми - вдруг стало представляться вечным. Хорошо ещё, старшего не взял, хоть и просился, думал Сапожков, колотясь в телеге и слушая, как возница мрачно напевает что-то вроде "ой да лес густой", а больше ничего не разберёшь. Пропали бы вместе.

   Но все тревоги, к счастью, оказались напрасными. Телега выбралась из чащи, и оказалось, что ещё вполне светло. Даже солнце не совсем село. Почти рядом дымили уютно первые дома деревни, а около выгонного плетня стояли, вглядываясь на дорогу, мужик и мальчишка.

   - Вот он, значит, Омельян Никич со старшим своим, вас ждёт, барин, - возница подождал, пока Аркадий Аркадьевич неловко сползёт с телеги, поклонился ("благодарствую, значит!") за вложенный в ладонь пятачок и, нахлестнув кнутом воздух над спинами двух неказистых, но сытых и весёлых лошадёнок, покатил дальше, распевая уже во всё горло. А Сапожков, неуверенно постояв на месте, двинулся наконец (сапоги зачавкали) к ожидавшим его людям, держа в одной руке кожаный баул, а в другой - бережно неся кожаный чехол с ружьём.

   - Вечер добрый, - поздоровался ещё издалека встречавший мужик, и Аркадия Аркадьевича охватил новый приступ робости. Он не знал, как вести себя с Омельяном.

   В понимании Аркадия Аркадьевича "простые люди" были либо униженно-тихими - такими, какими он их видел частенько около своего стола - либо буйными, шумными, разгульными, как у кабаков на окраинах. К первым он был, в общем-то, равнодушен, вторых, чего греха таить, втайне побаивался. Поэтому на встречавшего его мужика Сапожков глядел с удивлением - настолько Омельян не походил на оба прочно сложившихся в голове Аркадия Аркадьевича представления. Высокий, плечистый, с густой, окладистой русой бородой и цепкими весёлыми глазами, лукаш был добротно одет и обут в крепкие сапоги с офицерским рантом. В его поклоне не было ни малейшего подобострастия, но не было и насмешки. Круглолицый мальчишка, стоявший чуть позади отца (это было ясно), тоже был хорошо одет, крепко обут и держался так же степенно и уверенно. За плечами у него был большой мешок, тогда как у Омельяна - только ружьё, тульская двустволка.

   Аркадий Аркадьевич удивился бы куда больше, доведись ему узнать, что Омельян считает "зряшным", "пропащим" месяц, когда удаётся заработать меньше полутораста рублей. И вовсе не поверил бы, что, подобно почти всем односельчанам, лукаш не пьёт иначе как по большим праздникам, и не раз отказывал в услугах богатым заезжим охотникам, потому что "не глянулись".

   Как видно, Сапожков вызвал у Омельяна если и усмешку, то добродушную. Потому что лукаш кашлянул и кивнул:

   - Ну - поддём до дому, барин. Не сейчас же идти; припоздала твоя тележка. Думал я тебе вечером места кой-какие показать, да чего теперь глаза впотьмах колоть... А вот завтра на зорьке - так и погребём.

   Аркадий Аркадьевич попытался тут же сунуть ему в руку сбережённую отдельно для этой цели пятирублёвую бумажку, но Омельян покачал головой:

   - А это за что? Будет поле - тогда и дашь. С тебя, барин, возьму... - он подумал, почесал бороду, - ... а три рубли возьму. А не будет поля - рубля хватит за время траченое, на неудачу-то. Такая у моих дел цена... Прошка... - и бровями указал на вещи гостя.

   - Это я сам, это сам, - засуетился Спожков, подхватывая ящик с Парди. - Это благодарю, это сам... А позвольте спросить, что за поле? Мы разве не на уток идём? - в голосе Сапожкова прозвучало беспокойство.

   Прошка, тащивший баул, тихо фыркну за спинами взрослых. Но Омельян обстоятельно ответил:

   - Поле - оно и есть поле. То есть, значит, любая охота, которая удачлива стала. Что на уток, что на зайцев... Хотя... - лукаш усмехнулся, - ...если так подумать - и правда чудно. Ну уж прижилось так. А вот сюда нам, куда разогнались, барин? С краю я живу. Способней так - лес рядом, река вон - тож...

   На низеньком крыльце, выходившем прямо на улицу рядом с высокими воротами во двор (оттуда доносились звуки разной жизни - корова, куры, свинья и лошадь всяк по своему готовились отойти ко сну) стояла, упрятав руки под серый передник, рослая молодая баба в высоком головном уборе, низко поклонившаяся в ответ на сбивчивое: "Вечер добрый, сударыня... то есть, добрый вечер, гм... кхм..."

   - В избу проходите, рады видеть, - степенно сказала она, - заждались. Я вон и то вышла глянуть - думаю, неуж Омельян мой гостя в тёмь поташшил?.. Проходите, проходите, тут я вам вязанки приготовила - смените свои сапоги, нечего на уличке оставлять, выстынут...

   - Указчица... - проворчал Омельян. - На стол иди собирай.

   - Собрано, - с лёгкой усмешкой ответила ему жена..

   ...Детей у Омеляна, не считая Прошки, было трое - младших. Как видно, к чужим они привыкли давно, и даже когда один проснулся и высунул с большой недавно белёной печки (топилось "по-белому"!) голову, то лишь затем, чтобы сонно потянуться и скрыться обратно под тулуп. Хотя в избе не было ни холодно, ни грязно, чего, признаться, ожидал и опасался Сапожков.

   Поздний ужин оказался сытным и обильным, а завершила его рюмка водки - большего Омельян не налил себе и не позволил гостю, пояснив:

   - Поле закончим - тогда можно, коли желание будет. А я так и вовсе не слишком охоч.

   - Да я тоже как бы... не большой любитель, - признался Аркадий Аркадьевич. Хозяйка уже ушла спать во вторую комнату - за печь - и Сапожков почувствовал себя свободней. - Я и по охоте не мастер, если признаться. А вот купил ружьё, - он постарался, чтобы это прозвучал небрежно, - да и посоветовали мне ваши места. На уток.

   - Так у каждого какая-то охота - первая, - не удивился Омельян. - Конечно, оно в детсве починать - сподручней. Но тоже всякое бывает. Разные, значит, обстоятельства жизни... А у нас и на уток, и на любую иную дичь да зверя - райские кущи. И рыбы богатимо. Дед мой, правда, говаривал, что раньше больше всего было...

   - А дед ваш - тоже охотником был? - уточнил Сапожков.

   - И дед, и отец... Отца-то я и не помню почти. Попался осенью сохатому. Люди медведями друг дружку пужают, а я так скажу: по осени медведь против сохатого - шшенок.

   - Сох... - Аркадий Аркадьевич нахмурился. - Это лось, как я понимаю? - Омельян кивнул. - И вашего отца лось убил?!

   - Да что ты меня выкаешь, барин, - усмехнулся Омельян, - ни к чему это... Сохатый, да. Потом смотрели - видно осеклось ружьё-то у отца, кремешок не проверил. Сохатый его копытом и приласкал. А дальше уж мёртвого дотаптывал... Как хоронили, чо собрали - дед всё чёрной бранью ругался, аж галки с церквы порскали. Отца чесал за неловкость... да... Из крепости-то он, мой дед, как раз ещё когда выкупился. Шальной был, уж за сто прожил - а так шальной и остался; и помер-то как шальной, не так чтобы давно помер - взялся впервой лет за десять, что ли, на масленицу с молодыми биться, а после домой пришёл, вот на эту лавку - во, - лукаш хлопнул ладонью, - сел и помер разом. Крепостным ещё был когда - а никого не признавал над собой, да и деньги те, чтоб выкупиться, я верно знаю, не добрым делом добыл; одно простительно - зорил одних купчишек, да лишь из тех, у кого совести - с гулькин нос. Вот он лес-то хорошо знал, бате нашему, мне, да братьям моим не в пример. Сейчас уж и не знает его никто так, лес-то. Да и тогда не знал... разве что отец барина нашего тогдашнего. Ну да про него к ночи вспоминать - только сон себе пакостить... - Омельян перекрестился, потом - сделал ещё какой-то странный жест.

   - Бать, а расскажи про коркоделов, - жадно попросил Прошка, который остался сидеть со взрослыми и до того был тих, как мышонок - чтобы не погнали. Омельян свёл брови:

   - Цыц... - но потом усмехнулся, коснулся затылка мальчишки рукой - вроде как стукнул, а на деле - погладил. - А чего, расскажу, коли интересно... - Сапожков устроился удобней, кивнул... - Ну вот... С дедом моим то и было. Как раз он выкупился, ну и гулял по такому делу. А тогда ведь как гуляли? Вовсе без ума. То избу какую подожгут, то пойдут с соседями на топорах биться, то ещё чего учудят. Одним днём люди жили, известное дело... - в голосе Омеляна была не то укоризна, не то зависть. - Ну вот идёт у них гульба. Кто остервенился, в драку, кто раскис, слёзы льёт, кому весело - песни орут, значит... каждый на свой вкус. Девки опять же тут - у нас такого завода нет, чтоб девок гнать. А бабка-то моя в девках страсть бедовая была. Дед на неё давно заглядывался, подарочки делал, да не дешёвые. А она то возьмёт, а то в воду али там в грязь кинет, да и фыркает: "Нужно оно мне!" Раз убить её дед хотел со зла - мол, моей быть не хочешь, ничьей не будешь. А она не далась, сильна была - поломала об него слежину оградную, да ещё и прохохотала насквозь по селу-то... И вот тут как раз она-то и говорит - да громко, все услыхали, кто ещё в разуме был: "Ну что, - говорит, - Гриш, - Григорим деда звали, - принесёшь мне голову коркодела - твоя буду, и больше ничего не спрошу!" Дед как озверевший сделался. Вскочил и говорит: "Ну гляди, Дарья! Живой, али мёртвый, с головой, али без - а через три дня за тобой приду!" Ну, тут бабка-то моя, как ни смела была, слегка от таких слов с лица подспала, да и народец протрезвел. Но своё держит - ухмыляется в ответ и говорит: "Мёртвого, али живого - а без головы на порог не пушшу!" Дед зарычал только, чисто зверь, старики, ровняки его, мне сами потом говорили, да опрометью прочь - дверью грохнул, аж иконы покосились.

   - А... что за коркодел такой? - спросил Аркадий Аркадьевич. Рассказ захватил и его - какой-то дремучестью и безыскусностью описываемых событий, напевной речью лукаша, огоньками в его глазах. - Что за зверь?

   - Зверь-то? - Омельян не обиделся на перебивку. - Да вот как тебе, барин, обрисовать-то, значит... Вот в зупарке был?

   - Где, простите? В зу..

   - Ну, место такое. Зверей там держат разных диковинных. Прош Иван-день пьян я был сильно, редко со мной такое... а тут пьян был, да. Прошка меня и крутнул на пятишку аж - ездили мы с ним зупарк бродячий смотреть. Тут, околь барского имения, стоял.

   - А, понял-понял! Зо... - но Сапожков не стал поправлять. - Понял... И что же?

   - Так вот там такой зверь есть - коркодел. Такой серый в зелень, зубатый. Яшшер, словом. Там один такой тонконогий всё распинался - мол, жуткая африканская зверюга, но по Божьему благословению - холода не терпит и в православных землях не живёт...

   - А батя ему как гаркнет: "Врёшь, мамзель в обтяжку"! - хихикнул Прошка. - И давай про наших коркоделов рассказывать...

   - Цыц, тебе говорю! - усмехнулся Омельян. - А вобще - верно. Много я там чего кричал. Обидно стало - как это у нас не живёт, если вот тут, двадцать вёрст на солнышко - самые, что ни есть, коркодельи места?! Только наш больше - и с гривой, значит...

   - По... подождите... - Аркадий Аркадьевич помотал не в шутку головой. - Но этот зверь, кро.. кодел - он и в самом деле обитает, так сказать, в местах тёплых, тропических. А не... - Сапожков смешался даже с некоторой опаской. Но Омельян ничуть не обиделся:

   - Так кто спорит. Небось, хоть и поганая там земля, и вера вовсе магометанская - а коркоделы там живут, я что - не против я. Но тут заковыка в то, что и у нас они есть. И от роду были. Ну, по правде - что ни жизнь человеческая - то меньше. Сейчас уж давно не слышно, хоть года три назад я двух бар цельно лето по тем места мотал - не нашли. Мне аж неудобственно было, хоть и не я их на то подбил, а они сами меня разыскали... А вот при деде моём - было ещё оченно способственно. Да и сейчас, небось, есть, только в самые глыби трясинные ушли. Ему что? Он, коркодел, по грязи шустро идёт, чисто змейка, даром, что сам громадина...

   - И что же ваш дед?! - почти выкрикнул Аркадий Аркадьевич. Омельян весело поерошил бороду...

   - Принёс. Аккурат вечером третьего дня и принёс голову коркоделью. Под окно сунулся на свет, глаза закатил, да и говорит там: "Ну что, Дарья - пришёл я к тебе, с чем просила! Сгубил меня зверь коркодел, да и я его жизнь взял. А только малый мне теперь час отпущен, грешно жил, в пекло возвернусь... - и как завоет! - ...а ты со мной пойдёшь, как обещано!!!" Говорят, в первой, да и в последний раз за всю жизнь бабка тогда визгу-то дала...

   Аркадий Аркадьевич засмеялся. К нему присоединился звонким хохотом Прошка, а Омельян, тоже густо хохотнув, махнул рукой:

   - Тих, малых перебудим! Да и нам ложиться пора... Не так много и спать-то осталось... А голову тут поп велел в болоте утопить, не то - венчать оказывался. Хотел ему дед зенки-то подсинить, чтоб бороду не драл - да уж больно радый был, что бабка ломаться перестала...

* * *

   Когда у человека начинает сбываться мечта - кажется, этому не будет конца. Может так статься, сбывшиеся мечта тянут одна другую, как за хвостики. Иначе - как был объяснить то, что "утренняя зорька", бывшая раньше всего лишь туманным образом из мечтаний Аркадия Аркадьевича, оказалась точь в точь такой, как ему представлялось? И туман, и прохлада, и загадочные предрассветные звуки вокруг, и тяжесть ружья на коленях, и журчание воды вдоль берегов лодки...

   - Теперь, барин - тихо, да сторожко. Стволы вверх держи, - Омельян устроился на носу лодки полулёжа. - Прошку вон там высадим, там сухая толика есть - пусть стоянку делает. А мы с тобой поплывём, попытаем счастья... Сына, правь давай туда, ну-к... Да не дуй губы-то, вечером и ты постреляешь.

   Мальчишка, обрадованный, шустро заработал шестом, и вскоре неуклюжий внешне, но ходкий долблёный плоскарь ткнулся в берег. Прошка бесшумно-ловко перескочил на сушу и прошептал, помогая отцу оттолкнуться:

   - Ни пуха, ни пера.

   - К чёр... - начал так же шёпотом лукаш. И в тот же миг Аркадий Аркадьевич вскочил - с воплем, достойным аборигена с южных островов, вскидывая ружьё. Впрочем, этот его вопль был заглушён сумасшедшим пожарным треском - из кустов слева, заполошно грохоча, выметнулась прямо в небо ошалелая утиная стая, как видно, спугнутая всё-таки людскими звуками.

   - Сядь, сядь! - заорал, уже не заботясь о скрытности, Омельян, хватаясь за борта лодки и пытаясь дотянуться одновременно до Аркадия Аркадьевича. - Барин, ну твою ж мать... ай, ты, чёрт!

   Парди бухнула. Утиная стая с посвистом и крякотом низнула и скрылась в загремевших камышах. Лодка устояла, но несчастный Сапожков с воплем вылетел за борт, подняв фонтан холодных брызг - только мелькнули сапоги. Омельян, ещё раз помянув нехорошее, нагнулся, одной рукой схватил вынырнувшего - глаза выпучены, рот раскрыт в косой гримасе ужаса - Аркадия Аркадьевича за шиворотку и одним толчком шеста в свободной руке оказался вновь у берега.

   А у Сапожкова в руках - ни в правой, ни в левой - не было ни-че-го. Он, встав с четверенек (именно так лукаш выкинул его на берег, прямо под ноги поронявшему вещи Прошке), посмотрел по очереди на свои правую и левую руки с детским, комичным изумлением. И, открыв рот, издал странный пискливый, хотя и громкий, звук:

   - А?.. - после чего недоумённо огляделся вокруг, крутясь, как щенок, пытающийся поймать собственный хвост - и решительно двинулся в воду.

   - Ну барин дурной! Ай дурной! Разотри! И костёр разожги! - вытянув плоскарь наполовину на берег одним мощный рывком, крикнул Омельян переставшему метаться Прошке. Тот бросился исполнять отцовское приказание, перехватив Сапожкова мёртвой хваткой. А лукаш, мигом посрывав с себя всю одежду и пошвыряв её в лодку, с маху бросился в воду...

   ...Он нырял долго. Уже и Прошка развёл костёр, и усадил - с немалым трудом - порывавшегося броситься следом за лукашом "дурного барина", и, раздев его, завернул в запасное - а Омельян всё уходил на глубину, выныривал, отфыркивался, мотая длинными тёмными от воды волосами, и нырял снова. Сапожков сидел, глядя в землю стеклянными от горя глазами - даже пара глотков водки из спешно поданного Прошкой штофа не оказали никакого воздействия, он глотал её, словно воду. Прошка тоже устроился у огня и, кусая губы, с надеждой смотрел на отца, уверенный в том, что тот вот-вот вынырнет с замечательным барским ружьём в руке. Мальчишке не думалось о награде за это дело, ему просто было до слёз обидно, что пропадает такая вещь. Не то что его старенькая фузея, но и отцовская отличная тулка казались Прошке просто детскими поделками по сравнению с тем чудом, которого он даже и коснуться не смог... а так надеялся хоть потрогать (а то и рассмотреть во всех подробностях!) вечером, когда у огня взрослые неизбежно подопьют и помягчеют... От огорчения мальчишка даже зашмыгал носом, словно утопил своё ружьё, пусть старенькое, но любимое без памяти - и только воспоминания о батином ремне, которым не раз сопровождались строгие слова: "Не смей рёву давать, баба ты, что ли?!" - удержали Прошку. Он лишь всматривался и всматривался в отцовскую фигуру, мысленно бормоча: "Господи, ну чо тебе стоит, помоги отцу, чо тебе стоит, Господи..." - хотя такая молитва, наверное, была богохульством...

   Но вот Омельян вынырнул в последний раз и широко погрёб к берегу. Прошка забыв свои мечты, бросился к выходящему из воды отцу с водкой и тёплым армяком.

   Омельян был синий, как утопленник, его крупно, часто трясло. Тем не менее Прошка тут же предложил:

   - Тять, давай я занырну?! Я свежий! Достану, чего!

   - Постынешь насмерть. Вода - лёд, особливо ко дну, - Омельян не стал даже одёргивать сына, присосался, одной рукой сводя на груди полы армяка, в водке, тоже глотая её, как воду. Сплюнул досадливо. Неожиданно совсем мягко пояснил: - Тут сажен десять, сам знаешь. Да оно и в ил сразу понырнуло, а ил тут и вовсе без дна. Это я уж так... с досады... - он покосился на неподвижного Аркадия Аркадьевича и покачал головой, сказал тихо: - Вот бедолага... ну судьба, на первой охоте, да такую вещь... Это, Прош, всё равно что, понимаешь, мечту свою утопить. Сдуру. Саморучно утопить. Понимаешь? Мечту, - посмотрел на сына и вздохнул: - Сопляк ты... не понять... - и яростно помотал головой, разбрызгивая с волос веера капель.

   - Я понимаю, тять, - серьёзно отозвался мальчик. - Ты давай вон тоже - к костру-то иди. Иди, иди, чего теперь... - и Прошка, вздохнув, махнул рукой совсем по-взрослому.

* * *

   Как он добирался домой - Аркадий Аркадьевич, по правде сказать, не помнил совершенно. До заставы его довёз молчаливый и хмурый Омельян - не проронивший за весь путь ни слова и не взявший того самого рубля, хотя Сапожков вроде как отдавал ему деньги... А там... извозчик ли, пешком ли - не помнилось начисто. Мария Даниловна только всплеснула руками при виде мужа, явившегося на три дня раньше полагавшегося.

   - Утопил, - горько сказал, глядя в никуда, сквозь жену, Аркадий Аркадьевич. Сломался в суставах, сел под вешалку на грязный табурет и тихо заплакал, сутулясь.

   Гриша - сыновья, уже вернувшиеся с ученья, удивлённо выбежали встречать отца - тоже заплакал навзрыд, размазывая слёзы руками по лицу. Лицо Михаила стало злым, обиженным. Он притиснул к себе брата и опустил глаза, не глядя на отца...

   ...Вечером Аркадий Аркадьевич слёг с сильным жаром. К моменту прихода врача, спешно вызванного женой - был уже почти в беспамятстве. Врач, пожилой полный немец, после осмотра больного и выписки рецепта отозвав в прихожую Марию Даниловну, строго указал недрожащей рукой с длинным желтоватым пальцем на дверь вышедшим было следом мальчикам, а затем сказал тихо:

   - Фаш муш не старий челофек и несмотря на некий нетостаточний сложений, софсем не слап. Укасаный в рейсеп препарат фесьма, о, фесьма силён и фполне ислечит его, так. Но я сказаль оп ислечит его тело. Педа - тут! - немец крепко постучал себя по лбу. - Это мошет упить его. Это, понимайт? Так. Это не сапот врач. Так. Entschuldigen Sie, aber hier verstehe ich nicht, zu helfen (1.).

  

   1. Извините, но тут я не умею помочь. (немецк.)

  

   После чего поцеловал Марии Даниловне руку, что-то ещё проворчал сочувственно на родном языке и откланялся.

   Вышедший из комнат Михаил бережно взял из безвольно упавшей руки матери бумажку и стал молча одеваться...

* * *

   ... - Ну и бултыхнул наш Аполлон Охотник Божественный с лодки-то! И сам вымок, и ружьё своё наизнаменитейшее утопил. Вот и лежит теперь - переживает, - весело, оживлённо закончил свой рассказ Берендяев. С улыбкой победоносно огляделся и удивлённо моргнул.

   Странно. Его презабавный рассказ не вызвал сочувствия, на которое он впрямую рассчитывал. В канцелярии стояла тишина.

   - Право, господа... - начал Берендяев. Пётр Семёнович Худобин вдруг забарабанил - резко, отрывисто - по столу изуродованными артритом пальцами, резко встал и, на ходу доставая из кармана кисет, прошёл к дверям наружу. Остановился и сказал через плечо - чуть пискливо, с прихрипом:

   - А стыдно... стыдно-с вам должно быть, господин Берендяев, лицедействовать о том. Потому большего вам не говорю-с, что и нам... да-с, вот так! - и вышел, коротко выстрелив дверью.

   - Но господа, я не понимаю... - Берендяев растерянно оглядывался, крутясь, словно балаганный Петрушка. - Серж, душа моя, вы же первый его просмеивали!

   Опоницков, смотревший в стол, поднял на товарища тяжёлый взгляд. Криво усмехнулся:

   - Я, может, за то его просмеивал, что завидовал ему, - резко, хотя и тихо, бросил он. - Да, представьте себе, господа, - он обвёл взглядом канцелярию и повысил голос вызывающе, - завидовал, признаюсь. Мне бы такое упорство, как у господина Сапожкова - я бы горы свернул, да вот верите - слаб я против него. Если б не мир наш, не... сушилка эта - Аркадий Аркадьевич полководцем мог бы стать. Страны потрясать. В учебники бы его вписали золотом. А он - ружьё, - Сергей Викторович усмехнулся, но это была не прежняя кривая, но грустная и ласковая усмешка. - За сорок человек прожил - а мечту сохранил. А мы до тридцати донести не можем, в грязь не расплескав... Тошно, простите, господа!

   Он поднялся, достал портмоне и, вынув из него трёхрублёвку, положил на стол. На миг опустил глаза, потом - упрямо их поднял.

   - Я, господа, решил так, - он отчеканивал слова, как будто газетные литеры. - Объявляю этой ассигнацией подписку на новое ружьё для господина Сапожкова. Если кто имеет желание присоединиться - кладите и записывайтесь... вот на этом листе, - он выложил рядом лист, придвинул - резко, почти плеснув чернила, прибор. - Ежели нет желающих - я один собирать стану. И соберу. Я всё сказал. С тем и примите.

   Несколько секунд стояла тишина. Потом неуклюжий прижимистый хохол Онищенко - второй объект для канцелярских насмешек из-за своей долгой, упорной и пока безрезультатной борьбы за право называться в официальных бумагах Анищенковым - выбираясь из-за стола, заворчал:

   - Да что ж за жизнь такая... свои, кровные - и на чужое баловство... - и в сердцах, подойдя к столу, припечатал на нем серебряный рубль. Сорвался в горе на "ридну мову": - Дурныця, щоб йому! - и, сокрушённо махнув рукой, отправился за Худобиным - покурить с досады и для успокоения от своей траты его табачку.

   По всем углам канцелярии заскрипели стулья...

   ...Опоницков во второй раз пересчитывал на столе мятые разноцветные бумажки и вытертые кружочки, когда приоткрылась дверь кабинета и послышался резкий окрик Пепеляева:

   - Зайдите ко мне, господин Опоницков! И поживее, поживее же, ну?..

   ...Статский советник стоял у окна и смотрел наружу, на то, как тучи, проливавшие дождь с утра, вроде бы уступают место солнцу. Не поворачиваясь и не дожидаясь почтительных вопросов, он коротко спросил:

   - Сколько не хватает-то?

   - Пять рубли до двадцати не хватает, - пояснил Опоницков - что странно - так, словно они продолжали прежде начатый разговор и всё уже было обсуждено. - Не великие деньги, а всё ж таки пока не хватает... Да уж доберём после жалованья. Хотим ему эту... Парди купить, как была. А она недешёва, не двадцать рублей; ему-то англичанин со скидкой продал, да с какой - от удивления, видимо... Вот дотерпел бы наш Аркадий Аркадьевич. Не помер бы с горя, дурак...

   Статский советник, сопя, полез во внутренний карман сюртука. Достал коричневый кожаный портмоне, вытащил из него четвертную ассигнацию и подал Опоницкову - сперва через плечо, но потом вдруг, отойдя от окна, подошёл к подчинённому и вложил деньги ему в рук, согнув и крепко прижав пальцы Опоницкова:

   - Вот... берите, да поспешите. Вот прямо сейчас и сходите, не мешкайте, я отпускаю. Лучшее возьмите. Желательно и правда - такое же, должно хватить. И сразу к нему домой несите. Чего доброго, правда не помер бы. Грех на нас будет.

   И величественно двинулся в обратно к окну. Ясно было, что он просто не хочет терять такого ценного работника - старательного, опытного, с замечательным круглым почерком, нетребовательного... "А не то выхлопотать ему коллежского секретаря? - подумал Пепеляев на ходу, и от этой мысли ему стало вдруг как-то веселей. - Выхлопочу. Невелика забота. По годам-то ему пора бы уже и коллежским, да и асессором, не секретарём, быть... да незаметный он какой-то. И не вспомнишь... а ведь гляди ж - подписку для него! Чудное дело - людская душа... Нет, быть ему на Рождество коллежским секретарём!"

   И от этого решения Пепеляеву вдруг стало так легко - на сердце и дышать - что он изумился и, сбив шаг, перекрестился...

* * *

   Англичанин какое-то время не мог понять, чего именно от него хочет молодой и чем-то взволнованный посетитель. Ему даже показалось, что он забыл русский язык, знанием которого так гордился. Когда же понял, то и правда явно забыл русский, потому что выдал в сердцах:

   - The devil's idiot has drowned my fine girl! (1.)

  

   1.Чёртов идиот утопил мою прекрасную девочку! (англ.)

  

   И хватил кулаком по прилавку так, что тот хрустнул где-то в глубине. Лицо англичанина покраснело, ноздри раздулись, он никак не мог успокоиться и продолжал вылаивать:

   - To shoot standing from a boat, having experience on a small drop! (1.)

  

   1.Стрелять стоя с лодки, имея опыта на мелкую каплю! (англ.)

  

   - Да подождите же! - не выдержал до сих пор кивавший Опоницков. - Стоп токинг, плиз, мистер (1.)! - англичанин оборвал поток проклятий, удивлённо подняв кусты бровей, а Сергей Викторович спросил: - Скажите, ради бога - есть ли у вас ещё ружьё Парди?

  

   1.Помолчите пожалуйста, мистер! (искаж. англ.)

  

   - Да, у меня есть ещё Парди, - буркнул англичанин. - Ещё один экземпляр. Такой же. Но будь я проклят, - он засопел, как разъярённый бык, - будь я трижды и трижды по три раза проклят, если...

   - Если вы о цене, то ваша цена ему - тридцать восемь рублей, кажется? - англичанин кивнул. - Я дам сорок, но чтобы сейчас.

   - Дело не только в цене, - лицо англичанина стало похоже на бульдожью морду ещё больше - столько на нём проступило упрямства. - О нет, не только! Оружие - это вещь для мужчин. А как назвать того, кто способен на такую глупость, которую описали мне вы? Я обманулся один раз, не хочу обмануться второй! Я не просто торгую оружием! Нет, сэр, о нет!

   - Вы не обманулись. Поверьте мне, не обманулись, - настойчиво сказал Опоницков. - Послушайте же дальше!

   Англичанин слушал. Слушал молча. Когда же Опоницков - его почему-то трясло, и он даже не пытался этого скрыть - замолчал, судорожно сглатывая, хозяин лавки кашлянул. Что-то просвистел, сбился. Потом - совершенно не по-английски махнул рукой и пошёл к решётчатому шкафу...

   ... - Аркаша, ружьё тут тебе принесли.

   Только что безучастно лежавший лицом к стене под пёстрым лоскутным одеялом Аркадий Аркадьевич, не веря своим глазами, смотрел на вошедшего незваным прямо следом за растерянной донельзя женой Опоницкова. Как-то растерянно улыбаясь, сослуживец держал в руках завёрнутый в хрусткую немецкую бумагу кедровый ящик.

   - Вот, - сказал Опоницков и улыбнулся сыновьям Сапожкова, протиснувшимся в комнату слева и справа от него. - Это вам... Аркадий Аркадьевич. Не побрезгуйте.

* * *

   Сапожков поднялся к началу календарной зимы. Похудевший, тихий ещё и против прежнего, он вернулся на службу как-то совсем незаметно и был удивлён тем сердечным приёмом, который ему оказали практически все сослуживцы. Он и без того чувствовал себя обязанным им за подписку, а непоказное радушие и вовсе смутило Аркадия Аркадьевича до предела.

   О ружье никто не поминал, чему Сапожков в душе был очень рад. И он даже сжался, когда уже под конец рабочего времени важно выплывший из своего кабинета Пепеляев вдруг замедлил шаг между двумя рядами столов, потом кашлянул, вовсе остановился рядом с почтительно стоящим в полупоклоне Сапожковым и самым непринуждённым тоном осведомился:

   - А что, Аркадий Аркадьевич, как ваше ружьецо-то? Знатное ружьецо, я слышал!

   Сапожков поднял сконфуженные, как у мальчишки глаза. Огляделся, тихо сказал:

   - Боюсь, ваша светлость. Так... дома любуюсь, а на охоту - боюсь. Как бы опять чего не случилось... Видно, не охотник я... - его лицо горько вздрогнуло, но тут же снова посветлело - чисто и открыто. - Да и неловко - от хороших людей... - он не договорил и поклонился.

   - Гм... - Пепеляев недовольно шевельнул бровями и неожиданно сказал: - А вот что, Аркадий Аркадьевич. Давайте-ка после Рождества ко мне в компанию. Я, признаться, давно собирался в Парголово... на зайчишек... да всё дела, дела, да и приятельства подходящего не осталось - все старые друзья по кабинетам завязли, не выдернешь, а молодые - дурные, право слово, ничего в охоте не смыслят. Ну их. А вы, как я гляжу, компания подходящая.

   И, уже отходя от стола, за которым соляным столпом высился вовсе обомлевший Сапожков, повернулся и сказал через плечо, как о договорённом и решёном обычном деле:

   - Так значит, после Рождества - на зайчиков. Обяжете. Право слово - обяжете, господин коллежский секретарь.

 

 

 

Комментарии — 0

Тамбовская жизнь в cоцсетях